Почти каждый день я твердила ей объ этомъ, часто я работала вся въ слезахъ и это такъ сильно опечалило прекрасную, добрую женщину, что она начала безпокоиться за меня: надо сказать правду, она очень любила меня.
Однажды, когда мы всѣ, бѣдныя дѣти, сидѣли за работой, она вошла къ вамъ и сѣла не на свое обычное мѣсто учительницы, а прямо противъ меня, какъ будто намѣреваясь слѣдить за моей работой; я помню, что въ это время я мѣтила рубахи; прошло нѣсколько минутъ, прежде чѣмъ она заговорила со мной.
-- Ты все плачешь, глупенькая,-- сказала она (я въ то время дѣйствительно плакала),-- скажи мнѣ, о чемъ ты плачешь?
-- О томъ, что они хотятъ меня взять отсюда,-- отвѣтила я,-- и отдать въ услуженіе, а я не могу работать по хозяйству.
-- Ну что-же, дитя мое,-- сказала она,-- быть можетъ теперь ты и не можешь работать по хозяйству, но со временемъ научишься, вѣдь сразу не поставятъ тебя на тяжелую работу.
-- Какъ же, не поставятъ,-- отвѣчала я:-- если я не съумѣю чего сдѣлать, меня станутъ бить, служанки навѣрное будутъ меня бить, чтобы заставить дѣлать тяжелую работу, а я маленькая дѣвочка и не могу этого дѣлать.
И я снова принялась плакать и не могла выговорить ни одного слова. Это такъ сильно растрогало мою добрую няню мать, что она рѣшила не отдавать меня въ услуженіе и сказала, чтобы я не плакала и что она посовѣтуетъ мэру отдать меня въ услуженіе только тогда, когда я подросту больше.
Но ея обѣщаніе не удовлетворило меня; одна мысль идти въ услуженіе казалась мнѣ такой ужасной, что еслибы меня увѣрили, что это случится только тогда, когда мнѣ исполнится двадцать лѣтъ, то это было бы все равно; я плакала постоянно, я боялась, что такъ или иначе, а должна буду служить.
Когда моя няня увидѣла, что я не успокоилась, она разсердилась и сказала:
-- Чего тебѣ еще нужно, вѣдь я тебѣ говорила, что ты пойдешь въ услуженіе, когда подростешь больше.