Когда наступает осень, и с деревьев уже облетят желтые листья, отца дьякона неизменно охватывает смутная тревога и беспокойная тоска. Тихий и благожелательный ко всему в другое время, с наступлением осени он преображается. Тягостной и ненужной обязанностью становятся тогда для него церковные службы, требы, клировые ведомости, занятия в школе по пению и порой до острой ненависти надоедают ему его многочисленное потомство и болезненная, вечно беременная, дьяконица. Часто и подолгу, стоя на крыльце ранними утрами, смотрит он вдаль, где поля убегают далеко-далеко, пестрея желтыми жнивьями и черными пашнями, как разноцветными заплатами; по откосам косогоров густыми, темными щетками стоят тихие перелески, окаймленные зелеными озимями и вдали нежно голубеющими, воздушными штрихами рисуются далекие горы. Пруд перед окнами дьяконского дома лежит в своих берегах свинцово-серый, с ледяными закрайками; поблекшая травка у крылечка покрыта седой, мелкой изморозью, лужицы в колеях дороги затянуты звонким и тоненьким, как стеклышко, ледком, земля, скованная утренником, жестка как камень и звенит под ногами. Изредка высоко в бледном небе проносятся волнующейся мелкой сеткой запоздалые стаи перелетных птиц.
Все вокруг дышит такой усталой тишиной и безмолвной печалью, будит в душе неясную тревогу и бессознательные призывы куда-то... "Куда?.." -- думает отец дьякон, сладко мучается своей тоской и мечтательно вздыхает. Он страстно завидует тогда улетающим на юг вольным птицам, начинает любить природу особенно сильной любовью и с нежным, жалостливым чувством следит, как замирает она, усталая после яркого лета -- обнажаются поля от густых хлебов и лежат бурые, тихие и печальные; леса сбрасывают с себя свои зеленые одежды, небо становится выше и бледнее, и все живущее готовится к долгой и холодной зиме... "Поди уж и суслики в свои норки залезли, -- умиленно думает отец дьякон, -- и ежи, и всякая зверюга... Тепла запасают... А зайцы уж выцвели поди... пора..."
-- Да, пора! -- говорит он неожиданно для себя вслух, испуганно оглядывается и, чтобы не думать, старается заняться чем-нибудь.
Долго и без охоты пьет утренний чай, толчется, мешая дьяконице, на кухне, прохаживается по двору и не знает куда себя девать. Вяло шагая, плетется он к "поповым". Батюшка, отец Михаил, сухонький старичок, слегка сгорбленный, в своем казинетовом полукафтане и с трясущейся плешивой головенкой, всегда занят своим любимым делом -- расписыванием икон. Любимый у него сюжет -- архангел Михаил с огненным мечом в руке, похожим на красную метелку.
-- Что, дьякон, как дела? -- говорит отец Михаил навстречу отцу дьякону, отрываясь от работы и подергивая свою реденькую бороденку, -- и чего ты ходишь, дьякон?.. Ходишь-ходишь?.. Да ты не стесняйся, это я к тому, что без дела. Учился бы хоть иконы писать, что ли.
-- Учился у вас, отец Михаил, да не выходит, -- говорит дьякон, усаживаясь на стул. В низеньких комнатах отца Михаила он всегда конфузится своего огромного роста и старается говорить слабым тенором. -- Вот смотри -- хочу я, брат дьякон, на этот раз щит сделать золотой, а на нем Всевидящее Око. Как ты думаешь -- ладно выйдет?..
-- Плохо ли... Искусники вы, отец Михаил.
-- Не зарыл таланта своего в землю, аки неключимый раб... Тружусь вот, -- скромно отзывается отец Михаил и, прищурившись и перекосив от усиленного внимания рот, принимается мазать кистью по полотну.
-- А я, отец Михаил, преспокойно, к вам с просьбой, книжечку какую-нибудь почитать. Скучно что-то.
-- Каких же тебе книжечек? Вон на полке посмотри. Есть "Воскресный благовест", "Отдых христианина", "Творения Иннокентия Херсонского"... -- Мне бы тово... из светских, -- мнется отец дьякон, -- для скуки... От мыслей, знаете ли...