-- Ах ты, мыслитель! -- улыбается отец Михаил, -- ну, бери чего там найдешь, это уж попадьин отдел.
Дьякон обстоятельно шарит в шкафу, из вежливости стараясь громко не дышать и не стучать ногами, и, наконец, откладывает в сторону истрепанного Луи Буссенара "В стране львов" и "Охотники за черепами".
-- Ну, вот эти две пока, -- говорит он и, боясь, как бы отец Михаил не увидал его выбора и не осудил его легкомыслие, торопливо прощается и уходит. Дома он ложится на кровать и принимается за "Охотников". Но чтение не успокаивает его, а только больше будоражит воображение и будит в нем порывы куда-то. В душе растет чувство глухого протеста против своей жизни, своего дела, против семьи, против всего... Так проходит несколько дней. Наконец, тоска у отца дьякона достигает своего апогея и он, ложась вечером спать, чувствует какую-то решимость, от которой на душе становится легко и радостно. Ночью, убедившись, что все в доме спят, он, как вор, прокрадывается к себе на чердак, возится там, гремя осторожно в темноте какими-то ящиками, достает откуда-то шомпольную одностволку, тяжелую и заржавленную, с монументальным курком, брякает дробью в какой-то жестянке, выносит все это на задворки и прячет в солому. И после этого долго не может уснуть -- все ворочается на своей постели и счастливо улыбается в темноте...
Утром, едва только брезжит свет, дьякон вскакивает с постели, торопливо умывается и, запрятав свои буйные волосы под шляпу, а полы подрясника подоткнув под пояс, с ружьем в руках, шмыгает по задам села, по огородам, перелезает через прясла и при каждом шорохе испуганно прячется в высокую крапиву. Выйдя счастливо, без единой встречи, за село, он направляется к пологим косогорам, склоны которых поросли молодым дубняком. Он уже сбросил листву и деревца стоят голые, узловатые, -- только кое-где уцелели на них широкие, узорчатые листья, побагровевшие от заморозков. Кое-где краснеют тяжелые красные рябины и около них чокают серые дрозды. В лощинах бурьян засох, шиповник цепляется за ноги своими колючками, репьи стоят высокие и жесткие, по ним перепархивают желтогрудые синички и сквозь редкие голые кусты далеко видать вокруг. На небе разгорается бледный рассвет и день обещает быть ясным и тихим. Как славно и волнующе пахнет мокрой листвой, которая не шелестит, а только упруго вдавливается под ногами!..
Бесшумно шагает отец дьякон между кустов с пригорка на пригорок, спускается в овраги и карабкается по их крутым откосам, цепляясь за бурьян, и всего его охватывает радостное чувство свободы и одиночества. Тишина замирающей природы входит в его раскрывшуюся душу -- так славно все вокруг, тихо и умиротворенно. Он подолгу стоит на одном месте и смотрит на пробежавшую лесную мышь, на тугие паутины, тонкими серебряными многоугольниками протянутые между ветвей, на одинокие листья, уцелевшие еще на кустах, и молча, растроганно, улыбается им. Потом, счастливо вздохнув, идет дальше. Кусты становятся все гуще, -- приходится пробираться между ними, сгибаясь и отводя ветви руками, и вдруг, неожиданно для себя, отец дьякон выходит на опушку. Перед ним широко развертывается туманная даль и облака стоят над ней тяжелыми, серо-лиловыми грядами. Пологим скатом убегают вдаль леса -- целое море лесных вершин, кое-где между ними торчат сухие деревья и на одном из них -- стая тетеревов, маленьких издали, точно черные мухи, и далеко-далеко, среди густого леса, река извивается серебряной лентой... Безмолвный и безотчетный восторг охватывает его, вдруг радостно затрепетавшее, сердце...
Невдалеке, внизу, неторопливо костыляет между кустов в гору заяц. Он уже надел белые штаны, а спинка у него еще серая. Отец дьякон, затаивая дыхание, съеживается за старым, расщепленным грозою, пнем. Заяц наискось приближается к нему. С остановившимся сердцем отец дьякон ловит его на прицел... Гулкий звук выстрела раскатывается по лесу, дробясь звучными отголосками между сонными деревьями -- чудная музыка выстрела в осеннем тихом лесу. Путаясь ногами в распустившихся полах и не смотря, перепрыгивая через пни, мчится отец дьякон к дергающемуся на земле зайцу...
Когда угасает багрово-красный закат, отец дьякон, также крадучись, возвращается домой.
Виновато улыбаясь, входит в кухню, сконфужено кладет на лавку свою добычу -- два зайца и три куропатки -- и молча выслушивает потоки озлобленного красноречия дьяконицы.
-- И что ты только думаешь, и на что только надеешься? -- сокрушенно говорит дьяконица. -- Господи! Дойдет до благочинного, ведь расстригут тебя! Ну куда я тогда денусь с ребятами? Несчастная я мученица, страдалица! Изверг ты, погубитель мой!..
Отец дьякон убито вздыхает и робко бормочет: