-- Дядь, не надо!
-- Пошли отсюда, чертенята!..
-- Не надо, дядь!..
-- Я вас...
И мещанин стал прилаживать, как бы удачней ударить лошадь в лоб. За поясом у него блестел широченный, длинный нож. Отведя правую руку подальше от себя, он левой натянул еще повод и вдруг: тра-ах безменом по лбу лошади. Она шарахнулась, устремилась было взвиться на дыбы, но мещанин повис у нее на поводу, и она не могла откинуться, не осилила тяжести и затрясла головой, как будто стряхивала с нее удар, а мещанин тем временем изо всей силы еще раз ее безменом,-- прикряхтывая при этом: а-ах, а-ах!.. Лошадь ошалела и, не двигаясь с места, качалась вся и встряхивала головой. Тут мещанин выхватил из-за пояса нож, наставил его конец в грудь лошади и стукнул кулаком по концу рукоятки; острие вонзилось на вершок, и лошадь чуть попятилась, а мещанин всадил нож по самую рукоятку и повернул его внутри раны. Лошадь скрипнула зубами; мещанин выдернул клинок, и из раны хлынула кровь, обливая белый снег и просачиваясь сквозь него. От горячей крови шел пар. Мещанин выпустил повод и пошел к саням, а старая кобыла все стояла и стояла, покачиваясь и мотая головой, как будто плача над своей горькой долей. Но вот она грохнулась и, тяжко кряхнув, простонала. Ванька разрыдался и ушел домой.
Из кабака вышел Ефим Герасимов не пьяный. Снег уже таял и осаживался, дорога была завалена навозом. Дул северный ветер, насвистывая что-то грустное по голым сучьям лозины перед избами. На улице никого не было. Раскрытые дворы и избы шелестели решетником, как будто еще ниже пригнувшись к земле.