Садовкинъ. Ну, а при названьи вами, какъ вы говорите, вещей настоящими ихъ именами и тѣмъ болѣе при выполненіи ихъ на практикѣ, у васъ, тутъ (показывая на сердце), не щемитъ?
Шмитъ. Какъ же-съ, пріятно щемитъ. Мнѣ дѣлается тогда очень весело, что я такъ хороню изучилъ жизнь, что могу жить безъ ошибокъ, могу ловить дураковъ на уду и наслаждаться на счетъ ихъ жизненными благами.
Садовкинъ. Вы философъ, Иванъ Абрамычъ; я этого не подозрѣвалъ въ васъ.
Шмитъ. Иронія тутъ, Алексѣй Алексѣичъ, лишняя, я говорю дѣло основательное и подтверждаю это дѣло фактами (вынимаетъ деньги). Вотъ девятьсотъ рублей: пишите контрактъ и получайте. А съ Кренева вы этого во вѣки вѣковъ не получите. Кажется, коротко и ясно.
Садовкинъ. Да, дѣйствительно, коротко и ясно. Только я-то не могу переварить этого, извините, непрактиченъ, еще молодъ.
Шмитъ. Говорите вы пожалуйста прямо. Бросьте вашу иронію. Ну къ чему она? Вѣдь я очень хорошо знаю, что вы непрочь положить въ карманъ двѣсти рублей, да дѣло-то вы сдѣлали слишкомъ гласно и потому отступленіе кажется неловкимъ. Я вѣдь это очень хорошо понимаю, и прошу -- къ чему же тутъ вдаваться въ эти, извините за выраженіе, глупѣйшія прислушиванья къ какому-то небывалому внутреннему голосу и морочить добрыхъ людей.
Садовкинъ. Ну тамъ вы себѣ философствуйте, а меня избавьте отъ вашего лестнаго предложенія, да кстати и отъ темныхъ намековъ.
Шмитъ. Такъ вы не желаете?
Садовкинъ. Нѣтъ-съ, не желаю.
Шмитъ. Ну. смотрите, чтобы послѣ не жалѣть. Прощайте.