Садовкинъ. Гм... Мужикамъ-то я дѣйствительно много уступокъ сдѣлалъ.
Креневъ. Ужь это именно-съ, Алексѣй Алексѣичъ, они должны за васъ весь вѣкъ Бога молить, у меня-то вѣдь они въ заведеніяхъ бываютъ частенько, ну такъ все разговоръ-то съ ними ведешь больше на счетъ васъ, да на счетъ надѣла этого.
Садовкинъ. Да... Ну такъ что-же, они довольны мною?
Креневъ. Довольны. Есть конечно горлопаны, такъ вѣдь на всѣхъ-то и солнышко не потрафитъ. Я, признаться сказать, поругиваюсь изъ за васъ съ ними.
Садовкинъ. О чемъ же вы поругиваетесь изъ-за меня?
Креневъ, Да не въ правилѣ дѣлаютъ-то они; другой дуракъ у васъ же напьется, да васъ же и ругать почнетъ, а я такой человѣкъ, неправды терпѣть не могу, ну и поругаешься иной разъ.
Садовкинъ. Такъ, такъ. Ну а съ Шмитомъ-то вы расходитесь изъ за чего.
Ереневъ. Тѣснятъ ужь очень они меня, Алексѣй Алексѣичъ, я вѣдь человѣкъ простой, ни обращенію, ни наукамъ не обучался и но торговлѣ этой тоже не бывалъ, служивалъ только прежде по питейной части повѣреннымъ, такъ ужь та часть отъ этой совсѣмъ теперь выходитъ разница.
Садовкинъ. Да вѣдь и Шмитъ не торговалъ никогда.
Ереневъ. Да они по дѣламъ-то ужь больно тонки, тоже служили управляющимъ, такъ всѣ законы, какъ свои пять пальцевъ, знаютъ.