-- Не вылетимъ, не безпокойтесь, у Силина денегъ хватитъ, а хотя бы и были какія упущенія, такъ не я виноватъ, людей не было, вотъ какъ у тебя, этакіе орлы (Турбинъ указалъ на меня и конторщика, пріѣхавшаго съ Новкинымъ), такъ тебѣ съ полгоря было, ворочаться-то; съ этакими людьми можно было дѣло дѣлать, погляди-ко, какія мы штуки начнемъ откалывать. Такъ что-ли? обратился онъ ко мнѣ,-- не подгадимъ, братъ, дѣла!
-- Ничего ты не сдѣлаешь съ этими орлами, прервалъ Новкинъ,-- эти орлы хороши при своемъ дѣлѣ: одинъ въ подвалѣ, другой въ конторѣ, и въ твоемъ дѣлѣ ровно ничего не помогутъ, потому что ты и не спросишь ихъ, какъ распоряжаться, а, братъ, извини, гнилыя распоряженія даютъ гнилые результаты.
-- Говорить-то можно все, сказалъ Турбинъ,-- а я тебѣ вотъ-что скажу, прибавилъ онъ,-- ты зналъ моего покойнаго брата? Какова была голова-то? милліонами ворочалъ, а я развѣ хуже, что ли, его?
-- Ну, это басня о гусяхъ; выцьемъ-ко вотъ лучше еще бутылочку, да и въ путь, сказалъ Новкинъ.
-- Это вотъ хорошо, сказалъ Турбинъ.-- Это важно, простимся по пріятельски, кутнемъ на прощанье, а ты, канашка, смотри же пиши; ну, поцѣлуемся.
-- Ну, друзья, обратился къ намъ Новкинъ,-- простимся. Можетъ быть, никогда не увидимся, а можетъ быть столкнемся и снова поживемъ вмѣстѣ, жизнь долга...
-- Люблю друга, перебилъ Турбинъ,-- поцѣлуй меня Миша, чортова ты голова, ну, что ты, дьяволъ, уѣзжаешь-то? Что тебѣ тутъ не живется-то?
-- Мое дѣло рѣшеное, а вотъ ты бы лучше позаботился о Павлѣ Алексѣичѣ, зачѣмъ ты затянулъ его въ эту дурацкую трущобу, вѣдь тебѣ, грѣхъ будетъ, ты погубишь свѣтлую голову, погубишь человѣка.
-- Постой, постой, да развѣ сынъ при отцѣ погибнуть можетъ?
-- Конечно, можетъ, потому-то я и прошу тебя, дай ты уѣхать Павлу Алексѣевичу отсюда, дай ему средства образовать себя, только первоначальныя, а тамъ онъ не спроситъ у тебя.