— Немцем я всего по деду. Он у меня из саратовских колонистов. Прочее все русское.
Пауза.
— В церковь лишь чтобы позавидовать ходите?
— Нет. Я все стараюсь бога узнать. Каков он на деле. Ведь, собственно, добрым мы его для собственного успокоения сделали, т.-е. сами себя уверили, что начальство у нас великодушное… Между тем, Вера Алексеевна, и в природе и в нас самих зла чуть не больше остального: и болезни, и война, и ревность, и насилия всяческие. Родиться-то в мучениях — а результат смерть, новое мучение и себе, и близким. Разве жалостливое существо могло бы это устроить, а, если устроив, с этим мириться?!.. Да, в бога я верю, а какой он — не знаю. Возможно, злющий, и забота-то его вся лишь в уничтожении и муках бытия. Впрочем, это мысль не моя… Ведь и раньше был культ злых богов…
— Ох, как вы здесь опустились, Шильдер! — прервала Вера…
После обеда, когда Шильдер ушел, Вера уселась в пустой гостиной с высокими выбеленными стенами. Окна во двор, напротив — бесконечные службы. Вера любит эту комнату — самая прохладная. Сюда перетащила мягкое кресло, оставшееся в единственном числе во всем доме. Сейчас сидела, не то читая, не то перебирая в памяти всех здешних, — Тоню, Шильдера: глупо у большинства складывается жизнь…
Между тем, во двор въезжает человек двадцать конных. К ним навстречу с птичьего двора идет агроном. Всадники расступились, дали тому пройти в середину, а потом… Вера помнит больше всего крик, от него она приросла к креслу, а голова заработала поразительно быстро… Затем, с трудом поднялась и пошла тихо, не потому, чтобы хотела, а потому, что ноги прилипали к полу. Как спустилась в сад — она так и не смогла никогда припомнить — здесь пробел, в роде обморока… Лишь, когда очутилась между кустами акации у заброшенной бани, откуда-то взялся страх и погнал. Нагнувшись низко, Вера быстро бежала, как не бегала в детстве, к высоким тополям, видневшимся в стороне. Спряталась в лабиринте, досужливом крепостном изобретении помещиков, пригодившемся так-таки спасти человека.
Стоял вечер, когда по особенному пахнет липа и странно белеют на траве большие белые бабочки с розовыми глазами. А из дому все еще доносились крики…
Ночью Вера пробралась в Гайворово…
На другое утро всех увидела, уже лежащих в ряд под брезентом. Учитель лежал с края. Лежал с оскалившимися, странно забелевшими зубами. Бородка попрежнему торчала вверх… Ему, как теленку, горло перерезали.