Она начала усердно бранить себя за эту мысль: "Какъ я должно-быть перемѣнилась! говорила она себѣ.-- Какая я стала несносная и себялюбивая если такъ часто теряю терпѣніе съ бѣдною тётей Пашей! Вѣдь не только она сама расположена ко мнѣ, но и я когда-то очень любила ее. Правда, тогда я дѣлала это отчасти ради Алексѣя, но и она была такъ добра ко мнѣ. А теперь, я сама не знаю почему, все въ ней раздражаетъ меня; она не любитъ ничего того что любила мамаша."
Графиня Зотова дѣйствительно не раздѣляла вкусовъ послѣдней, и неудивительно что она надоѣдала дочери Анны Ѳедоровны, потому что между этою мужественною, умною и безпристрастною женщиной, сердце и домъ которой были всегда открыты для всего что лишь было въ Европѣ лучшаго и развитаго, и между тупою узкостью предразсудковъ тёти Паши, разница была такая же какъ между прекрасною, свѣтлою, теплою и благоуханною комнатой и душнымъ каменнымъ погребомъ.
Графиня была женщина весьма упрямая, и тщеславіе ея нуждалось въ постоянной пищѣ, для того чтобы не сдѣлаться невыносимымъ. О порученной ей дѣвушкѣ она вскорѣ почти вовсе перестала заботиться, считая себя въ правѣ требовать внимательности отъ Михаила Васильевича и вовсе не обязанною хлопотать объ его дочери. Она была лѣнива отъ природы и терпѣть не могла никакихъ ни душевныхъ, ни физическихъ усилій, хотя лѣность ея не всегда мѣшала ей быть прихотливою и требовательною. Странно что не сдѣлавъ въ своей жизни ни одной важной ошибки, не будучи уличенною никогда ни въ жестокости, ни въ легкости поведенія, ни въ какомъ другомъ важномъ порокѣ, женщина эта отличалась въ то же время отсутствіемъ всякаго положительно хорошаго свойства, что не только дѣлало ее противоположностью Вѣриной матери, но и придавало характеру ея оттѣнокъ всѣхъ пороковъ поочереди. Иногда слушая ее вы бы сказали что нравственныя убѣжденія ея слабы; въ другой разъ, что она одержима жадностью къ деньгамъ и правдивость ея сомнительна, чтобы не сказать болѣе; такъ порочная слабость казалась иногда слабою порочностью; но особенно тяжелы были для жившихъ съ нею сухость ея души, непреклонное властолюбіе и мелкое злопамятство на ничтожныя обиды, дѣлавшее ее женщиной менѣе достойною нежели многія изъ отверженныхъ обществомъ существъ. Она была набожна изъ чувства самосохраненія и пеклась о душѣ своей какъ и о тѣлѣ для того только чтобы не случилось съ ней чего-либо, а не изъ преданности къ Божественному Существу, для познанія Котораго создана самая душа человѣческая. Она увѣряла всѣхъ что не любитъ общества, но несмотря на это въ первый же мѣсяцъ пребыванія своего въ Ниццѣ начала съ горечью сознавать свое незначительное положеніе въ немъ. Вѣра была окружена общимъ вниманіемъ; это лишь раздражало старуху и, какъ она говорила, портило дѣвушку, и наконецъ она рѣшилась удалиться отъ свѣта, въ которомъ и не показывалась болѣе послѣ перваго мѣсяца. Свѣтъ, съ своей стороны, не бѣгалъ за ней, и потому духовныя упражненія ея не претерпѣвали болѣе никакой помѣхи, и единственными развлеченіями ея были собаченка ея, посѣщенія нѣкоего доктора Проша, лѣчившаго ея ногу и безконечныя партіи въ карты съ княземъ Михаиломъ, никогда не раскрывавшимъ книги и ощущавшимъ съ лѣтами сильную скуку по вечерамъ.
Вѣра, лишенная, благодаря наклонностямъ графини Зотовой, многихъ домашнихъ развлеченій и общества къ которому она привыкла при жизни матери, выѣзжала каждый вечеръ; она была рада что отецъ ея счастливъ за карточнымъ столомъ и слишкомъ молода и неопытна для того чтобы предвидѣть послѣдствія постоянныхъ tête à tête составлявшихся безъ нея въ виллѣ Боллони. Она нашла себѣ спутницу на всѣ вечера въ лицѣ старинной пріятельницы своей матери, княгини Курбской, которая, бывъ когда-то однимъ изъ членовъ ихъ кружка во время зимы проведенной ими въ Римѣ, была очень дорога Вѣрѣ.
Катишь Курбская, какъ ее называли друзья ея, была умная, твердая душой женщина, замѣчательно некрасивая собой, но несмотря на то умѣвшая нравиться, очень живая, одаренная тѣмъ острымъ и гибкимъ умомъ которымъ большею частію отличаются ея соотечественницы. Она была вполнѣ свѣтская женщина, во всемъ практичная, всегда ровная въ обращеніи и проницательная; глубоко презирая какъ ханжество, такъ и причуды княгини Зотовой и вслѣдствіе этого глубоко жалѣя Вѣру, она скоро открыла причины тайной печали молодой дѣвушки. Она тяготилась своею домашнею жизнію; по всему вѣроятію, какъ полагала княгиня Курбская, ей предстояло пріобрѣсти мачиху въ лицѣ графини Прасковьи, и къ довершенію всего она питала, повидимому, безнадежную привязанность къ Англичанину съ которымъ ей врядъ ли придется когда-нибудь свидѣться.
Вѣра открыла однажды подругѣ свое сердце, объяснивъ ей настоящую причину отказа своего Сержу Донскому, сватавшемуся за нее въ третій разъ съ неутомимою настойчивостію.
-- Что я слышу! воскликнула пріятельница.-- Однорукій полковникъ Сенъ-Джонъ? Я его очень хорошо помню въ Римѣ. Но вѣдь стало-быть вы играете въ прятки другъ съ другомъ, потому что въ Римѣ онъ казался очень влюбленнымъ въ васъ.
-- Онъ былъ расположенъ ко всѣмъ намъ; я увѣрена что и теперь это чувство въ немъ сохранилось; но неужели вы полагаете что онъ думалъ обо мнѣ тогда?
-- Ахъ, вы маленькая дурочка! Такъ къ чему же онъ спрашивалъ васъ рѣшились ли бы вы жить среди чужеземцевъ или переселиться въ Англію, или что-то въ этомъ родѣ, что вы тогда передавали мнѣ.
-- Развѣ я вамъ передавала это? Я очень хорошо помню какъ онъ говорилъ это; но я не такъ поняла тогда его слова; мнѣ и во снѣ не снилось чтобъ я могла выдти за кого-нибудь замужъ и въ голову не приходило что кто-нибудь желаетъ на мнѣ жениться. Я знала что Сержъ дурачится; но кажется то же дѣлала и я сама тогда.