-- Да и такимъ ужаснымъ образомъ! Онъ не былъ раненъ изъ ружья или штыкомъ, а, вѣроятно, застрѣленъ изъ пистолета. Его нашли умершимъ отъ холода и отъ потери крови. Пуля прошла ему сквозь правое легкое. Мать его все думаетъ что его замѣтили, какъ офицера, и застрѣлили съ намѣреніемъ. Можетъ-быть оно такъ и было, потому что онъ былъ высокъ ростомъ (выше меня, въ послѣдній разъ какъ мы мѣрились) и очень хорошъ собой и потому его легко можно было отличить отъ другихъ, хотя въ ополченіи офицеры и солдаты носили одинаковую одежду -- нашу національную, высокіе сапоги и красный кушакъ: у нихъ были также и одинаковыя casquettes -- какъ это называютъ по-англійски,-- caps кажется. Очень можетъ-быть что это такъ и было, но я желала бы чтобы мать его не думала этого; смерть его кажется ей оттого еще ужаснѣе, и каждый разъ какъ она видитъ англійскаго офицера, она все думаетъ что этотъ-то именно и есть виновникъ того роковаго выстрѣла. И потомъ, вы знаете строгія религіозныя понятія тетушки; для нея смерть безъ отходныхъ молитвъ и безъ исповѣди кажется такою страшною. Мы не знаемъ и послѣднихъ словъ его. Никого изъ друзей его не было при его кончинѣ; его нашли лежащимъ рядомъ съ нѣкоторыми изъ солдатъ его. Намъ никто не могъ передать предсмертныхъ порученій его и ничего не досталось даже на память отъ него! Потому что, страшно сказать, тѣло его было обкрадено, вѣроятно, съ него былъ снятъ крестикъ данный ему при крещеніи, который всѣ наши носятъ на груди, также какъ и ополченскій знакъ его -- небольшой золотой крестъ съ надписью "за вѣру и царя", прикрѣпленный къ шапкѣ. И послѣ всего этого, удивительно ли что всякій разъ какъ что-нибудь напоминаетъ тетушкѣ о той роковой битвѣ, нервы ея страдаютъ. Я увѣрена что вы, потерявши тамъ тоже брата, простите ей это.
Вѣра, ожидавшая послѣ своеію объясненія, добраго и сочувственнаго отвѣта, взглянула на лорда Кендаля, поднявшагося въ эту минуту съ мѣста своего на диванѣ, рядомъ съ ней. Но онъ ничего не отвѣтилъ ей и только тяжело оперся единственною рукой своею на ручку дивана. Онъ нагнулся, и лицо его, вдругъ подернувшееся сѣроватою, судорожно пробѣжавшею по чертамъ его тѣнью, склонилось надъ головой ея. Онъ не произнесъ въ отвѣтъ ни слова: лишь взглянулъ ей въ глаза, пожирающимъ, упорнымъ, всепоглощающимъ взглядомъ человѣка въ послѣдній разъ смотрящаго на то въ чемъ заключается весь міръ его.
-- Прощайте, произнесъ онъ наконецъ, коротко и глухо.-- Прощай, Вѣра. Но послѣднія слова замерли на губахъ его и такъ и не достигли никогда до ея слуха.
Она сидѣла безмолвная съ опущенною головой, словно статуя. Она видѣла какъ онъ поклонился ей, видѣла какъ онъ оставилъ комнату.
Онъ оставилъ эту комнату, домъ тотъ, улицу, самый городъ. Быстро стремясь все впередъ, подобно человѣку бѣгущему отъ преслѣдованія, лордъ Кендаль шелъ все дальше и дальше. Было уже за полночь, улицы были пусты, небеса чисты, и онъ шелъ все прямо, пока дойдя до потока Maignan, не поворотилъ круто направо, и поднявшись все тѣмъ же быстрымъ шагомъ, къ долинѣ Св. Магдалины, не погрузился въ лѣса. Тутъ начинались виноградники, но онъ прошелъ мимо нихъ, устремивъ прямо предъ собой глаза, пока не добрался до вершины холма и тамъ, опустившись на землю, задыхающійся и весь разбитый, взглянулъ на долину и на далекое, озаренное луннымъ свѣтомъ, море.
Онъ заглянулъ также и въ свою душу.
Во все время пока онъ шелъ, кровь бушевала и кипѣла въ головѣ его, такъ что онъ могъ ясно сознавать лишь часть истины. Но теперь онъ видѣлъ, чувствовалъ и слышалъ ее всю вполнѣ; въ теченіе трехъ часовъ непрерывной тишины и глухаго молчанія, онъ уже не могъ ничего видѣть, чувствовать и слышать, исключая ея одной. Съ какою изумительною насмѣшкой жизнь такъ часто сводила эти два существа никогда не могшія соединиться. Всякая надежда на личное счастіе была утрачена для него вмѣстѣ съ Вѣрой; и если онъ и былъ, можетъ-быть, слишкомъ развитымъ и хорошимъ человѣкомъ для того чтобы полагать что лишь въ этомъ заключается для него вся сущность жизни, если онъ и жилъ уже слишкомъ долго на свѣтѣ, чтобы считать себя единственнымъ изъ людей испытавшимъ подобный ударъ, тѣмъ не менѣе, горе его было жестоко, и теперь, когда Вѣра была потеряна для него, онъ чувствовалъ неизъяснимую горькую тоску.
Онъ оглянулся вокругъ на безмолвныя рощи оливъ, съ сѣроватою тихо шепчущею листвой и съ сѣнью напоминающею древнее классическое преданіе о царѣ обреченномъ богами на страшныя преступленія и на еще страшнѣйшія бѣдствія. Не уготовлена ли и ему подобная участь? Повидимому, да, ибо разъ за разомъ сводила его судьба съ этою русскою дѣвушкой и заставляла ее касаться руки отнявшей жизнь у ея жениха. Это былъ очевидно приговоръ судьбы. Ничто не могло измѣнить его, а Рокъ нельзя уже умилостивить въ нашемъ вѣкѣ троекратными возліяніями воды и меда и отпрысками масличныхъ вѣтвей, трижды возложенными "со смиренными словами молитвы". Это было неотразимое, непоправимое горе, незамѣнимая утрата.
Ему предстояла еще тяжкая обязанность обвинить себя въ глазахъ любимой имъ женщины, разказать ей не только тотъ возмутительный фактъ что онъ случайно нанесъ смертельную рану молодому другу ея Алексѣю, но и постараться объяснить Вѣрѣ почему онъ не исполнилъ до сихъ поръ завѣщанія умирающаго юноши.
Но какъ описать ей всѣ послѣдствія горячки, семнадцати недѣль морскаго пути, бреда, страданій и безпомощнаго безсилія? Какъ сдѣлать это, не говоря много о себѣ и не распространяясь предъ ней о человѣкѣ пролившемъ кровь молодаго жениха ея?