Тутъ-то, въ то время какъ лордъ Кендаль сидѣлъ на вершинѣ холма, вся та картина предстала предъ глазами его, такъ ясно, какъ еще ни разу, за всѣ эти годы. Склонъ кургана, холодный мглистый дождь, ревъ битвы, свѣтлыя кудри юноши, его странная, національная одежда, голубые глаза его, продолговатыя, бѣлыя руки, откалывающія крестъ отъ шапки, его открытая, добрая улыбка, маленькій кусочекъ чернаго хлѣба, предложенный имъ ему, его милый англійскій выговоръ, его твердость при близости смерти, въ то время какъ кровь непрерывно струилась изъ устъ его, заглушая послѣднія полувнятныя слова. Лордъ Кендаль какъ бы снова видѣлъ предъ собой все это, и покатая долина у ногъ его, усѣянная безчисленными персиковыми, нектариновыми и миндальными деревьями, преобразилась въ глазахъ его въ крымскіе рвы, и память, пробудившаяся наконецъ отъ долгой дремоты своей, повторила ему слово въ слово завѣщаніе графа Алексѣя и имена Прасковьи Борисовны Зотовой и Вѣры Михайловны Замятиной.
Оба злополучные креста хранились у него въ ящикѣ, въ Maison Jaume; теперь ему оставалось лишь отослать ихъ княжнѣ и объяснить ей какъ можно проще какъ они попали въ его руки, и почему они не дошли до нея десять лѣтъ тому назадъ.
Дѣло это должно было исполнить, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, и чѣмъ скорѣе онъ оставитъ Ниццу, тѣмъ лучше будетъ для него; онъ не долженъ болѣе видѣть Вѣру.-- "Вѣра моя!" проговорилъ онъ про себя; и вся нѣжность его къ ней, все горе его утраты и какое-то дикое возмущеніе противъ участи, охватило сердце его отчаянною болью и потрясло всю душу человѣка котораго не въ силахъ былъ смутить весь адскій грохотъ битвы и всѣ ужасы госпиталя. Ея лицо казалось ему милѣе всѣхъ лицъ на свѣтѣ и все существо ея такъ же полно очарованія -- она была дитя и женщина въ то же время, онъ никогда не слыхалъ изъ устъ ея ни одного рѣзкаго или недобраго слова; нетронутый еще солнцемъ горній снѣгъ не былъ отъ природы такъ непороченъ, чистъ и дѣвственно прекрасенъ какъ она; и въ этотъ самый вечеръ ему показалось что она любитъ его, что онъ прочелъ это въ ея ласковой улыбкѣ, что онъ разгадалъ наконецъ "голубую загадку" глазъ ея. О, какой же онъ былъ страшный безумецъ! Въ эту минуту, въ то время какъ онъ смотрѣлъ на себя какъ на человѣка запятнаннаго въ глазахъ Вѣры кровью ея юнаго жениха, и къ тому же какъ на старика, могшаго быть ей отцомъ, въ немъ проснулась ревность къ умершему Алексѣю, къ Вѣриной молодости, къ любимой ей родинѣ, къ вѣрованіямъ ея, ко всему ея прошлому. И онъ называлъ себя злополучнымъ, неисправимымъ безумцемъ!
Между тѣмъ, пробило четыре часа; скоро долженъ былъ подняться на ноги домъ его сестры, и его могли хватиться тамъ. Ему надо было возвратиться домой и писать къ ней. Дѣйствительно, пора было ему идти домой: долина, вся темная и окутанная тѣнями, въ то время какъ онъ вступилъ въ нее въ полночь, начинала озаряться свѣтомъ, и цвѣты ея сіяли всѣ розовые, подъ цвѣтъ облакамъ перегонявшимъ другъ друга на востокѣ.
Вмѣстѣ съ тихимъ шепчущимъ вѣтеркомъ, заставившимъ впервые встрепенуться листья тополей, порхнувшимъ среди смолистыхъ елей и замершимъ со вздохомъ на вершинѣ холма, проснулось и утро. День занимался и наконецъ, какъ бы по чьему-то торжественному призыву, надъ холмомъ замка носящаго имя Νίκη (побѣда) встало побѣдное солнце; птицы пробудились, бабочки закружились вокругъ цвѣтущихъ бобовъ, безчисленныя пчелы полетѣли на работу среди цистуса, лавенды и всѣхъ цвѣтущихъ деревьевъ. Затѣмъ и въ домахъ начала пробуждаться жизнь, и тамъ и сямъ тонкая голубая струйка дыма понеслась по воздуху. Зазвенѣли колокольчики муловъ, и крестьяне стали показываться, спѣша на работу, на тропинкахъ, извивающихся по террассамъ, въ тростникахъ около масляной мельницы, запѣли какія-то дѣти; и когда лордъ Кендаль спустился съ холма къ дорогѣ, колокола церкви Св. Магдалины зазвонили къ ранней обѣднѣ.
Онъ весь изнемогъ отъ внутренняго холода и отъ усталости; все въ немъ какъ бы застыло, онъ былъ разбитъ тѣломъ и душой; медленными шагами шелъ онъ впередъ, составляя и пересоставляя въ умѣ письмо которое онъ долженъ былъ написать Вѣрѣ; можетъ-быть въ сердцѣ его шевельнулось безсознательное желаніе отдалить злополучный часъ и роковой шагъ: пока письмо не было еще написано и прочтено ею, все не было еще кончено; разъ это совершилось и простая истина была высказана, ему оставалось лишь покинуть это мѣсто.
Дойдя до ровной площадки около церкви, онъ остановился, и слѣдуя какому-то безотчетному движенію потребности молитвы, любопытства, нерѣшимости или усталости, взошелъ въ церковь и сталъ подъ сводами ея. Въ церкви было около дюжины крестьянъ.
Старикъ священникъ и оборванный маленькій мальчикъ съ оливковаго цвѣта лицомъ, прислуживавшій ему, стояли у алтаря, обратясь спиной къ молящимся.
Вдругъ старый священникъ сложилъ руки повернулся на ступеняхъ алтаря и громкимъ, яснымъ голосомъ произнесъ: "Oramus" -- "помолимся!"
Это было кстати сказано; когда любовь и надежда покинули насъ, и остались намъ лишь честь, жизнь и долгъ нашъ, тогда, братья, "помолимся!"