Князь Михаилъ пришелъ въ отчаяніе узнавъ это. Его пострадавшая, испускающая вопли спутница вполнѣ понимала положеніе и была напугана не менѣе нежели ушибена; на помощь обѣихъ русскихъ горничныхъ, взывавшихъ ко всѣмъ святымъ, нечего было разчитывать, а Жюли и Monsieur Анелли были заняты громогласнымъ споромъ о своемъ имуществѣ, рисковавшемъ, чего справедливо опасался Monsieur Анелли, пойти, по общему соглашенію, на поддержку огня, разведеннаго у сломанной машины и въ сосѣдствѣ наиболѣе пострадавшихъ пассажировъ. Но въ ту минуту какъ отчаяніе князя Михаила достигло высшей степени, знакомый голосъ вдругъ произнесъ: "Не могу ли я помочь вамъ?" и знакомое лицо, лицо однорукаго графа Кендаля, явилось предъ нимъ.
-- Я былъ бы весьма благодаренъ тому кто бы удалилъ отсюда мою дочь; каждый разъ какъ она приходитъ въ себя и раскрываетъ глаза, видъ пылающаго поѣзда и крики раненыхъ заставляютъ ее снова терять сознаніе.
Неизвѣстно, посредствомъ какихъ убѣдительныхъ доводовъ краснорѣчія или кошелька удалось лорду Кендалю найти минуты черезъ двѣ человѣка согласившагося поднять несчастную дѣвушку и отнести ее на нѣкоторое разстояніе отъ поѣзда, туда, гдѣ среди голой и песчаной степи лежало нѣсколько довольно большихъ камней и подъ ихъ защитой росло нѣсколько кустиковъ терновника. Подъ ихъ скуднымъ покровомъ положили Вѣру, избавивъ ее, по крайней мѣрѣ, отъ вида раненыхъ, и лордъ Кендаль вздохнулъ свободно лишь оставшись съ ней вдвоемъ, такъ горько завидовалъ онъ двурукому пассажиру имѣвшему возможность донести ее до этого пристанища.
Луна свѣтила такъ ясно что онъ могъ видѣть смертельную блѣдность ея лица, ея исхудалыя руки и безцвѣтныя губы. "Она навѣрное была больна", говорилъ онъ себѣ, и вѣроятно болѣзнь задержала ее въ Марсели, между тѣмъ какъ онъ, возвращаясь сегодня изъ Тулона, предполагалъ ихъ уже на полъ-дорогѣ отъ Петербурга.
Онъ наклонился надъ нею и прислушивался къ ея дыханію, притаивъ свое собственное. Увы! Дыханія не было слышно. Онъ приложилъ голову къ ея груди, но біеніе ея сердца не раздавалось у его уха; лишь его собственное сердце безумно стучало въ его груди въ то мгновеніе, какъ онъ впервые коснулся этого чуднаго стана, и рука его дрожала, стараясь развязать ленточку и разстегнуть воротничокъ у ея шеи. Подъ ними лежало крупное жемчужное ожерелье, на бездыханной повидимому груди.
"Вѣра!" задыхаясь воскликнулъ онъ "Вѣра!" и въ безпредѣльномъ отчаяніи своемъ онъ цѣловалъ край ея одежды, ея волосы, ея лобъ, ея холодныя руки. "Вѣра!" но она не отвѣчала ему ни звукомъ ни движеніемъ.
Приподнявъ тихонько рукой ея голову, онъ старался положить подъ нее свою шляпу, сердясь на неловкость своей единственной руки; ему удалось лишь распустить еще болѣе ея волосы и повернуть немного лицо ея, такъ что оно, все тихое и бѣлое, лежало въ сіяніи лунныхъ лучей, неподвижно, какъ лицо мертвеца. Или она въ самомъ дѣлѣ умерла? Или ему, свидѣтелю смерти Алексѣя, суждено было видѣть и Вѣру мертвою у ногъ своихъ?
-- Вѣра! Ради Бога, дитя мое, сокровище мое! Очнись. Вѣра, милая моя, очнись! Или, о, Творецъ! Дай мнѣ умереть вмѣстѣ съ нею! Вѣра! Но и на этотъ призывъ не было отвѣта, лишь вдали у поѣзда слышался смутный шумъ, вблизи раздавался звонъ колокольчиковъ пасущихся овецъ, да легкое облако, застлавшее луну, бросало тѣнь свою на равнину.
"Воды!" кричалъ онъ, "воды!" "Все на свѣтѣ за стаканъ воды!... Вода должна была оживить ее. Но гдѣ взять воды въ Кроу? Развѣ только въ миражахъ ея? Нечего было надѣяться на воду. Наконецъ онъ осмѣлился прикоснуться губами къ ея губамъ и вдохнуть ей въ ноздри воздуху, прижимая ее къ своему сердцу. Наконецъ -- о, радость! Онъ услыхалъ нѣчто подобное вздоху и увидалъ что вѣки ея дрогнули. Тутъ онъ всталъ. Глаза ея не должны были, раскрывшись, остановиться на немъ; въ ея мнѣніи онъ былъ преступникомъ и, кто знаетъ, явись онъ теперь внезапно предъ нею, не воротится ли она снова къ тому безчувственному сну, изъ котораго лишь сейчасъ пробудило ее его дыханіе.
Онъ отступилъ назадъ и спрятался за окружавшими ее дикими травами, росшими ему почти по колѣно; оттуда онъ могъ невидимо слѣдить за ней.