5-го декабря 1854 года оставилъ я Севастополь не безъ горестнаго чувства; я былъ свидѣтелемъ многихъ подвиговъ храбрости, самоотверженія; большинству изъ нихъ суждено было пройти безплодно, безслѣдно. Впервые мнѣ приводилось видѣть въ ея гнусной наготѣ--дурную сторону всего человѣческаго, но надо сознаться, что, вѣроятно, рѣдко можно встрѣтить въ жизни примѣры эксплуатаціи бѣдствій, порождаемыхъ войной, и человѣческихъ страданій, какихъ я былъ свидѣтелемъ въ Крыму. Но и себя я не могу не обвинять въ эгоизмѣ когда вспоминаю, что я не безъ радости оставлялъ мѣста, гдѣ безропотно погибали тысячи людей, съ однимъ большею частью безсознательнымъ инстинктивнымъ чувствомъ исполненія долга и служенія отечеству.
Съ Анатоліемъ Ивановичемъ мы благополучно доѣхали до Перекопа [ Не бывавшій въ то время въ Крыму не можетъ себѣ представить въ какомъ состояніи тамъ были дороги: отъ долины Бельбека до Симферополя намъ пришлось ѣхать по глубокой грязи, въ которой нашли смерть сотни изнуренной скотины. Переѣзжая черезъ трупы верблюдовъ и воловъ, невозможно было ускорить ѣзду, а между тѣмъ зараженный воздухъ разлагающимися тѣлами не позволялъ отнимать носоваго платка отъ носа. Но это страданія только физическія, къ которымъ должно присоединить и моральныя... Какъ тихо мы ни ѣхали, однако обгоняли цѣлые караваны раненыхъ, мучившихся отъ неудобства телѣгъ, въ которыхъ ихъ везли, и испускавшихъ такіе жалостные стоны, что у меня слезы неудержимо лились изъ глазъ и сердце ныло ]. Здѣсь я купилъ нагольный тулупъ, чтобы предохранить себя отъ холода, который начиналъ дѣлаться весьма чувствительнымъ, въ особенности для меня, потому что, получивъ приказаніе въ Гатчинѣ немедленно отправиться въ Крымъ, я не имѣлъ никакой возможности позаботиться о своемъ гардеробѣ, и при мнѣ оказалась только шинель, подбитая шелкомъ, и солдатская шинель. Не смотря на курьерскую подорожную и отсутствіе всякаго багажа, я ѣхалъ относительно весьма медленно, въ особенности по случаю темныхъ ночей. Недалеко за Перекопомъ, мой ямщикъ сбился съ дороги, возилъ меня по полямъ цѣлую мочь и къ разсвѣту привезъ къ той самой станціи, въ которой я перепрягалъ лошадей наканунѣ вечеромъ. Уже совершенно измученный, я подъѣзжалъ къ станціи въ сѣверной части Екатеринославской губерніи, съ твердымъ и рѣшительнымъ намѣреніемъ отдохнуть и напиться чаю, какъ вдругъ ямщикъ сбился опять съ дороги и опрокинулъ мою телѣгу въ канаву, наполненную водой. Промокшіе до костей, съ трудомъ выбравшись изъ канавы, мы проѣздили еще болѣе часу и, наконецъ, доѣхали до станціи, гдѣ я надѣялся согрѣться и обсушиться.
Но моимъ надеждамъ не было суждено осуществиться; на станціи, куда я прибылъ весь измокшій, ночевалъ цѣлый транспортъ сестеръ милосердія, отправленныхъ въ Крымъ для ухода за больными, по распоряженію великой княгини Елены Павловны. Этихъ сестеръ было слишкомъ 30, онѣ расположились во всѣхъ комнатахъ, не исключая смотрительской, и мнѣ, по неволѣ, не оставалось ничего, кромѣ продолженія путешествія, уже превратившагося въ мученіе. Всю Харьковскую губернію я проѣхалъ по замерзшей грязи, проклиная судьбу; въ Бѣлгородѣ я долженъ былъ бросить тулупъ, купленный въ Перекопѣ, и свою солдатскую шинель, которыя до того измокли, покрылись и пропитались грязью, что давили плечи и до нихъ нельзя было дотронуться безъ отвращенія. Лицо мое было покрыто грязью и могло уподобиться ласточьему гнѣзду; съ помощью запаса носовыхъ платковъ, мнѣ удавалось лишь расчищать глаза. Въ Бѣлгородѣ я купилъ новый тулупъ и мужицкій зипунъ, въ которомъ благополучно доѣхалъ до Курска. Въ этомъ городѣ, меня ожидала двойная радость: во-первыхъ, я засталъ тамъ отставшаго отъ великихъ князей Павла Шувалова, во-вторыхъ, мнѣ объявили на станціи, что отъ Курска начинается санный путь и что меня повезутъ въ кибиткѣ. Радость моя была неописанная; я тотчасъ же предложилъ Шувалову, ради скорости, оставить его коляску и ѣхать со мной, съ условіемъ платить за меня прогоны, потому что я предчувствовалъ, что я неминуемо засну мертвымъ сномъ--и, дѣйствительно, я проспалъ до Тулы. Подъѣзжая къ Москвѣ, мы встрѣтили Герстенцвейга и Волкова, отправленныхъ въ Крымъ, но разъѣхались такъ быстро, что не могли сказать другъ другу ни одного слова.
На седьмыя сутки послѣ моего отъѣзда изъ Севастополя, т.е. 12-го декабря, къ вечеру, нашъ возокъ остановился въ Москвѣ у гостинницы Шевалье. Но и тутъ нельзя было отдыхать; я приказалъ освѣтить и затопить камины въ цѣлой анфиладѣ бель-этажа, приготовить роскошный обѣдъ, а самъ поскакалъ на извощикѣ на Петербургскую желѣзную дорогу объявить о своемъ пріѣздѣ и просить начальника станціи медленно приготовлять для меня поѣздъ, т.е. не торопясь топить локомотивъ, чтобы дать мнѣ время и возможность оправиться отъ дороги и на другое утро въ приличномъ видѣ предстать предъ лицомъ моего обожаемаго государя. Начальникомъ станціи былъ полковникъ путей сообщенія Шериваль, весьма любезный и услужливый финляндецъ. Его поразилъ мой эксцентрическій костюмъ и онъ предложилъ мнѣ свою енотовую шубу. Принявъ съ благодарностью это милое предложеніе, я возвратился въ гостинницу Шевалье, гдѣ засталъ нѣсколько ожидавшихъ меня любопытныхъ москвичей, въ томъ числѣ Михаила Лонгинова, Ипата Бартенева и другихъ, которыхъ не помню. Оставивъ ихъ съ Шуваловымъ, я занялся туалетомъ, послѣ чего сѣлъ за хорошо сервированный столъ съ такимъ наслажденіемъ, что, конечно, я не въ состояніи его передать.
Въ 11 ч. вечера--мы съ Шуваловымъ вдвоемъ въ вагонѣ 2-го класса помчались по направленію Петербурга. Въ 10 ч. утра 13-го декабря, Николай Павловичъ принялъ меня съ радушіемъ, только ему свойственнымъ, въ его кабинетѣ Гатчинскаго дворца, въ мундирѣ л.-гв. Финляндскаго полка, потому что собирался отправиться на полковой праздникъ этого полка въ С.-Петербургъ. Прочитавъ депеши, мною привезенныя, при военномъ министрѣ, государь поѣхалъ на желѣзную дорогу и, посадивъ меня въ свой вагонъ, не переставалъ дѣлать мнѣ разные вопросы до пріѣзда нашего въ Петербургъ. Съ желѣзной дороги государь поѣхалъ въ Михайловскій манежъ, а я на дежурной или фельдъегерской тройкѣ въ инспекторскій департаментъ, чтобы, наконецъ, избавиться отъ ненавистной сумки съ бумагами. Эта несчастная сумка сдѣлалась мнѣ ненавистною потому, что въ теченіи секунды, не доѣзжая нѣсколькихъ верстъ до Тулы, была безвинно причиною самаго ужаснаго испуга, который я когда либо въ жизни имѣлъ случай испытать. Я уже упоминалъ о томъ, что въ Курскѣ, расположившись очень комфортабельно въ прекрасной зимней кибиткѣ, заплативъ прогоны до Орла и поручивъ дальнѣйшія дорожныя распоряженія моему милому и любезному спутнику, я спалъ почти до Тулы. Проснувшись, оказалось, что моей сумки у меня на груди не было; вмѣсто того, чтобы хорошенько поискать въ саняхъ, мнѣ представился въ одно мгновеніе весь ужасъ моего положенія; если я ее не найду, думалъ я, то для поисковъ придется потерять много времени и я доставлю свои депеши, когда уже другіе, позднѣе отправленныя изъ Крыма, будутъ въ рукахъ государя, если же мнѣ не удастся ее найти--какъ я явлюсь къ государю?--я уже живо представлялъ себя осрамленнымъ, обезчещеннымъ, когда Шуваловъ вскрикнулъ: "вотъ она"! доставая сумку, (которую я, вѣроятно, снялъ во снѣ) изъ-подъ сѣна, которымъ для тепла наполнена была наша кибитка. Я ожилъ, но еще долго не могъ успокоиться и оправиться отъ испытаннаго испуга.
Наконецъ, я вышелъ изъ инспекторскаго департамента и поскакалъ къ отцу, жившему тогда совершенно одиноко въ Эртелевомъ переулкѣ. Никогда между мной и отцомъ не бывало никакихъ сердечныхъ изліяній, экспансивность были всегда чужды нашимъ характерамъ, но я хорошо зналъ, какъ нѣжно онъ меня любитъ и потому нечего говорить, съ какимъ радостнымъ чувствомъ мы обнялись послѣ четырехъ-мѣсячной разлуки.
Императрица послѣ тяжкой болѣзни оправлялась и, по крайней мѣрѣ, въ этомъ отношеніи государь могъ успокоиться. Пробывъ только трое сутокъ въ Петербургѣ, я поспѣшилъ возвратиться въ Гатчину, гдѣ я былъ встрѣченъ великими князьями особенно нѣжными демонстраціями, вѣроятно въ качествѣ боеваго товарища (послѣ Инкерманскаго сраженія, за которое они уже получили Георгіевскіе кресты). Изъ Крыма никакихъ особенныхъ извѣстій послѣ моего пріѣзда не получали, и гатчинская жизнь текла тихо и не представляла ничего замѣчательнаго. Наконецъ, 24-го декабря доктора разрѣшили императрицѣ переѣхать въ Петербургъ и потому весь дворъ оставилъ Гатчину 24-го декабря.
Ma faveur à la cour était à son apogée (отношеніе ко мнѣ двора было въ высшей степени милостивое): меня безпрестанно приглашали на вечера и неоднократно ѣздовые отыскивали меня у знакомыхъ и даже въ театрѣ, чтобы звать на вечеръ къ императрицѣ. При этомъ удобномъ случаѣ я могу отдать себѣ справедливость, что я никогда не увлекался расположеніемъ ко мнѣ членовъ императорской фамиліи, не смотря на искреннюю признательность, которую я и по сіе время сохранилъ къ Николаю Павловичу и Александрѣ Ѳеодоровнѣ за ихъ постоянныя ко мнѣ милости. Никогда я не создавалъ никакихъ честолюбивыхъ плановъ, основанныхъ на довѣріи или благосклонности, оказываемыхъ мнѣ великими князьями.
Теперь, ............. я не могу безъ нѣкоторой гордости вспомнить, что я не только всегда былъ чуждъ всякаго искательства, но даже изъ опасенія быть заподозрѣннымъ въ таковомъ, былъ часто слишкомъ рѣзокъ въ сужденіяхъ и разговорахъ и иногда безъ надобности, что французы называютъ, "cassant" (рѣзокъ) во всѣхъ моихъ отношеніяхъ съ лицами вліятельными и высокопоставленными, вполнѣ сознавая, впрочемъ, что это невыгодно.
Гордость мнѣ никогда не дозволяла хлопотать объ отличіяхъ или наградахъ или даже жаловаться на то, что мнѣ могло казаться несправедливымъ.