В конце декабря, желая повидаться с батюшкою, я просил отпуска в Санкт-Петербург и взял с собой два проекта; мне казалось, что предлагаемое мной так очевидно полезно, что с радостью ухватятся за мои предложения; вышло совсем иначе, мне отказали и только двенадцать лет спустя, я не знаю по чьей инициативе, мои мысли приведены отчасти в исполнение. В одной записке, поданной мной в комитет военных улучшений, я доказал пользу и даже необходимость для линейной пехоты быть обученной сапёрному делу, а для практики предлагал по сношению с земством заняться исправлением дорог и мостов для установления надёжного сообщения между разбросанными частями моего полка; в другой я доказывал бесполезность хранения при ротах одиннадцатидневного провианта, поясняя, что при внезапном получении приказания выступить я могу во всякое время в Рославле заготовить сухари, пока полк будет собираться и, отправив вперёд хлебопёков, всегда буду иметь время и возможность вполне обеспечить продовольствие полка. Что храня провиант на ротных полуфурках и требуя постоянной доброкачественности сухарей, я должен допустить злоупотребление, а именно согласиться на неполную выдачу пайка и без того нуждающимся жителям и в заключение давая право ротному командиру для необходимого освежения сухарного запаса удерживать часть пайка -- мне положительно невозможно контролировать действия ротного командира, то есть удостоверяться, не уменьшен ли им выданный крестьянину паёк более, чем это было крайне необходимо для освежения сухарного запаса.
Первое из этих предложений теперь (1872 г.) принято без его практической стороны, другое принято вполовину, то есть сухарный запас уменьшен, кажется, наполовину, а всё-таки потрачиваемый провиант на освежение сухарного запаса без пользы пропадает, а дурному ротному командиру предоставлен ещё больший простор для злоупотреблений, ускользающих от возможного контроля даже бдительного и строгого начальства. Равнодушие, с которым были приняты мои предложения в Петербурге, меня более удивило, чем огорчило; я возбуждал вопросы, разрешение которых было, по моему убеждению, и легко и просто; других вопросов я не касался, сознавая невозможность достигнуть хотя и необходимого результата, как то: прекращения нищенского способа продовольствовать армию, можно сказать, подаянием жителей, о пользе казарменного расквартирования, об увеличении количества товара для обуви и тому подобное. Всё это было мной брошено и, пользуясь особенно любезным ко мне расположением в обширном кругу моих знакомых (в то время я ещё любил общество), я предался совершенно светским увеселениям, так что мне даже редко удавалось обедать с отцом. Когда изредка я чувствовал, что во мне ещё таится честолюбие, я вспоминал обещание кн. А. И. Барятинского дать мне полк на Кавказе, что же касается моего Смоленского полка, то я уже решился его оставить при первой возможности, под каким-либо предлогом. Оказалось, однако, что третьей попытке моей принять участие в военных действиях не суждено было увенчаться успехом; кн. Барятинский, которому я не оставил никакой записки о своём желании перейти на Кавказ, уехал, а просить или, правильнее, упрашивать и ходатайствовать чрез доброжелателей мне было не по вкусу и не по характеру, итак, просрочив несколько недель, я скрепя сердце отправился в феврале обратно в город Рославль и не без какого-то успокоительного удовлетворения принялся по-прежнему за книги и полковые занятия.
Наконец, наступила весна, а с ней и усиленные заботы для приведения полка действительно в порядок; ружья почти все уже были приведены в исправность, но многие поступали в починку по невозможности внушить солдатам обходиться бережно с оружием. Весь полк был вновь обмундирован, обоз был в порядке, все лошади куплены молодые, хорошие, -- одним словом, я бы совершенно спокойно ожидал предстоявших смотров, если бы не встречал полнейшей апатии к своим обязанностям между офицерами. В особенности молодые субалтерн-офицеры удивляли меня своим равнодушием, когда я им ежедневно доказывал не только, что они не знают устава, но что они и не делают ничего, чтобы с ним познакомиться. Мне не хотелось оставлять полка до представления его корпусному командиру, инспекторский смотр которого уже был назначен в первых числах июля. Наконец приехали мои старые знакомые, барон Карл Егорович Врангель, командир 3-го пехотного корпуса и его начальник штаба, Владимир Саввич Семека.
Я не стану описывать смотров и учений; почтенный и добрейший барон Врангель мало знал пехотную службу, но зато с любовью осматривал обоз и с похвалой отозвался о лошадях, и в особенности остался доволен ковкою моих лошадей, на которую действительно обращено было внимание; кузнецы мои были мастера своего дела; кроме того, я привёз из Петербурга английские образцы подков и запас гвоздей из мягкого и тягучего железа. Но не могу не упомянуть одной особенности, которой, вероятно, никому не случалось видеть при инспекторском смотру какой-либо части войск; дело в том, что когда полк выстроился для смотра, три офицера из вновь зачисленных из резервов были поставлены мной в двадцати шагах от правого фланга музыкантов для подачи жалоб корпусному командиру. Все эти жалобы заключались в том, что я объявил этим господам, что они в Смоленском полку по своим весьма предосудительным аттестациям служить не могут. Один из них приходил ко мне объясняться и на мой решительный отказ считать его офицером полка, которого я гордился быть командиром, сказал мне: "Помилуйте, господин полковник, я не имею состояния, если я оставлю службу -- мне придётся умирать с голоду".
Я ему на это отвечал: "Если вы не можете сыскивать себе пропитание трудом, то вы этим доказываете, что и служба не может ожидать от вас пользы, а потому умирайте; а в Смоленском полку для вас места нет".
Вследствие этого разговора в рапорте, поданном генералу Врангелю, офицер этот, к сожалению, я забыл его фамилию, жаловался сначала на несправедливую аттестацию командира резервного полка, в котором служил, и добавлял: "А на все мои объяснения и просьбы оставить меня в Смоленском полку флигель-адъютант Ден предложил мне смерть".
Всё это ужасно бы поразило корпусного командира, если бы он не был мной предупреждён, что я обещал трём офицерам, которым я не считаю себя вправе назначить места в рядах Смоленского полка, но долгом считаю доставить возможность законным порядком подать на меня жалобу, поставить их на правом фланге полка, когда полк будет выстроен для инспекторского смотра.
По отъезде барона Врангеля, я получил письмо от своего хорошего приятеля А. Д. Герштенцвейга[ В то время был помощником дежурного генерала главного штаба его величества, генерала Катенина. -- В. Д.]. Этот старый и добрый товарищ уведомлял меня, что он с удивлением получил прошение моё об увольнении меня в десятимесячный отпуск, уговаривал меня взять назад прошение, говоря, что он имеет особые причины давать мне этот совет. Я от души благодарил А. Д. Герштенцвейга за его дружеское ко мне расположение, но просил дать ход моему прошению, говоря, что я не вижу цели командования полком в мирное время. Десять дней спустя я получил высочайший приказ об увольнении меня по болезни в десятимесячный заграничный отпуск и второе письмо Герштенцвейга, в котором он порицал моё упорство и выражал сожаление, говоря: "Ты уже был предназначен для командования лейб-гвардии Стрелковым батальоном его величества", -- и прибавлял: "Во избежание неприятностей советую тебе до отъезда заграницу не показываться на глаза государю".
Полк выступал в Варшаву; к счастью, господин Реми, назначенный на моё место, прибыл в Рославль за два дня до выступления полка, я ему немедленно сдал полк и после проводов, доказавших, что я, впрочем, с гордостью сознавал и прежде, а именно, что я заслужил уважение всех и даже расположение многих офицеров, а солдаты, с которыми я расставался с особенно горестным чувством, неоднократно наивно, хотя трусливо, но своеобразно выказывали своё сожаление, когда я по обыкновению ежедневно объезжал большие сараи, в которых они были расположены поротно. Последняя аттестация солдатского сердца, инстинктивно оценившего моё искреннее расположение и любовь к солдату, была единственною, но прекрасною наградою за время моего командования в течении одного года и восьми месяцев Смоленским пехотным полком.
7 июля, после полкового обеда, я заехал в полковую церковь, где от всей души помолившись богу, что сподобил меня благополучно прокомандовать полком и сдать его без особенных затруднений и неприятностей, я спешил уехать в Вонлярово...