- С Денисовым, хотя бы у него было и два человека в команде, готов в огонь и в воду, а тут от вас не отстану".
"Известясь о сем ответе, я, не останавливаясь, собрал всех офицеров и в глазах полка приказал им, чтобы по первому знаку "ментом" оборотились, атаковали бы неприятеля, и конечно, чтобы врезались в него, смешали, били, но, не преследуя далее, во все ноги возвращались бы назад. Казаки от горести столь ободрились, что как бы спорили обогнать один другого, влетели в неприятеля, который, сим быв изумлен, ни мало не подержался на месте и побежал, а казаки, редкий не увив одного или двух и не дав неприятелю опомниться, очутились опять на своем месте, причем притянули до сорока пленных. Майор Владычин, по храбрости своей и усердию, очень далеко вдался вперед, и ежели бы французы могли скоро опомниться, то бы много потерпел. За сие тут же прислал генерал Дерфельден меня благодарить, но велел сказать, чтобы вперед не подвергал я донских казаков такой опасности, что они в других случаях необходимо нужны и что их тогда нечем заменить. Я с полком остался на сем месте, потому что не имел нового приказания и, быв нездоров, еще больше от большого движения расстроился".
"Сражение до захождения солнца продолжалось и уже в ночь неприятель бежал. Генерал Повало-Швейковский с пехотою преследовал онаго, но не мог догнать. Я с полком был у неприятеля в левом фланге и хотя равнялся с ним, но, по малому числу казаков, не мог онаго атаковать; другие же донские полки были под командою князя Багратиона. Видя, что неприятель уйдет и увезет артиллерию, которой что много, можно было по стуку колес угадать, я приказал лучшим офицерам - взяв человек 100 казаков, заскакать стороною наперед и показать французам вид, что их дорога нашими захвачена; офицеры сие сделали весьма благоразумно. Переехав маленькою и кривою дорожкою большое болотистое луговое место, через которое по дороге бежали французы, - а дорога оная состояла из довольно возвышенной насыпи, -казаки мои передовых французов ветрели выстрелами из пистолетов и военным кликом, и тем так их испужали, что все в разные стороны по болоту рассыпались, оставя 18 пушек с запасными лафетами и всеми артиллерийскими ящиками, всего более 60 штук, но всех лошадей с упряжью увели: плотина была высока, и на нее должно было спущаться довольно круто, чем, верно, казаки и замедлили, да и наша пехота, дойдя до сего места, остановилась. Получив донесение, что артиллерия попалась в наши руки, я о сем через офицера донес генералу Повало-Швейковскому, а сам слез с лошади и лег на землю, чувствуя во всем корпусе боль. Офицер от Повало-Швейковского возвратился и сказал, что "генерал меня требует к себе и очень-де строго". Избегая и еще неприятностей, хотя и с большим усилием, но поехал к нему и, явясь, поздравил его с победою. Он решительно приказал:
- Чтобы сейчас все пушки, лафеты и ящики вывезли казаки на гору, ко мне.
- Это невозможно, потому что упряжи и хомутов нет, - отвечал я, - а лошади (казачьи), не быв приучены, не могут, хотя бы и при упряжи, сего сделать.
- Я не советоваться вас звал, а исполнять в точности мои повеления, - сказал Швейковский.
- Невозможного нельзя сделать, доложил я без всякого постороннего умствования, и притом сказал, что "сзади нашей пехоты идет довольное число австрийских войск, то не лучше ли сдать им; пусть они потрудятся вывезть их; а пушки взяты россиянами, и этого никто не отымет от них".
Тогда его превосходительство возвышенным голосом сказал:
- Кто по тебе старший в полку?". "Я сказал кто, и он послал за ним и, призвав, приказал принять от меня полк. Подумав несколько и припомня старую пословицу: "терпи казак - будешь атаман", я взял одного казака и слугу и поехал, без всякой цели, назад. Слуга, видя мое положение и слабость здоровья, запасся двумя плащами, под которыми я, в маленьком лесу, или саду, провел без сна ночь, и в наставший день не знал - что начать. Ехавши близ войск, увидел под деревом сидящих несколько особ, недалеко которых ординарцы держали лошадей, по сему заключил, что это кто-либо из генералов. Пришло мне на мысль явиться прежде всех у генерала Дерфельдена, посему и послал узнать: не он ли там сидит? Посланный возвратился и сказал, что я угадал. Тогда я почувствовал что-то, чего не разумел: удовольствие ли или огорчение, потрясшие меня. Подъехав ближе, я сошел с лошади, подхожу к генералу Дерфельдену и вижу, что с ним находился и генерал Повало-Швейковский. От сего я так развлечен (расстроен) был, что не знал, к кому и что прежде сказать, - отчего не мог скоро начать говорить. Генерал Дерфельден, видя меня в таком положении, весьма снисходительно спросил:
- Не имеете ли вы что мне сказать?