Такимъ образомъ, по г. Маркову, выходитъ, что мы отрицаемъ всякія кассаціи и апелляціи. Между тѣмъ по этому поводу мы говорили: Принижая во вниманіе заявленіе крестьянъ и проектируемое нами расширеніе предѣловъ юрисдикціи волостнаго суда, мы считаемъ необходимымъ учрежденіе апелляціонной инстанціи, и эта инстанція должна состоять исключительно изъ крестьянъ" ( Рус. Мысль, V, 43). Это не случайная, не мимолетная наша фраза, которую легко было бы опустить изъ вниманія,-- напротивъ, положеніе, что апелляціонная инстанція должна состоять исключительно изъ крестьянъ, мы развивали на цѣлыхъ семи страницахъ. И г. Марковъ ихъ просмотрѣлъ!
Далѣе г. Марковъ задается цѣлію показать противорѣчіе логикѣ, шаткость и тенденціозность нашей мысли, что,-- добавляетъ онъ при этомъ,-- "замѣчается, къ сожалѣнію, далеко не въ одномъ трудѣ г. Ренскаго" (Денскаго!). Задавшись такою цѣлью, авторъ утверждаетъ, что, по взгляду нашему и подобныхъ намъ народниковъ-мистиковъ, "всякое прикосновеніе ихъ (образованныхъ классовъ) къ народу есть проказа своего рода", что "человѣчество и крестьянство совершенны сами по себѣ. Портитъ ихъ глупое вмѣшательство власти, ложныя (?!) требованія образованія. Отклоните ихъ, и на другой день получите образцовое человѣчество, образцовое крестьянство". Поэтому г. Марковъ видитъ логическое противорѣчіе такихъ "друзей народа" въ томъ, что они "горячатся за необходимость широкаго народнаго образованія, свободы слова и проч. Гнилое заразительное образованіе, распространяемое свободнымъ словомъ, не должно бы, казалось, имѣть никакой цѣны въ глазахъ сторонниковъ народныхъ взглядовъ" ( P. P., VII, 219).
Гдѣ, г. Марковъ, вы видѣли народниковъ, которые образованіе, да еще распространяемое свободнымъ словомъ, считали бы, по отношенію къ народу, гнилымъ и заразительнымъ? Гдѣ вы видѣли такихъ народниковъ, которые на всякое прикосновеніе образованныхъ классовъ къ народу смотрѣли бы какъ на проказу? Укажите намъ такихъ народниковъ! Что касается насъ, то мы дѣйствительно категорически отрицаемъ всякое вожденіе народа образованными классами на поводу, но никакъ не всякое прикосновеніе послѣднихъ къ первому. Въ разбираемой вами нашей статьѣ вы могли прочесть по данному вопросу напр. слѣдующее: "Пусть пока сближеніе обычая съ закономъ идетъ помимо уставовъ и инструкцій, только путемъ развитія грамотности, путемъ умственнаго свободнаго общенія народа съ интеллигенціей и культурными классами" ( Р. М., V, 42). Въ другомъ мѣстѣ и по другому поводу мы писали: "Людямъ мечтающимъ о цивилизаторской роли мы можемъ только сказать: если вы, господа, искренни, бѣгите отъ оффиціальнаго руководительства,-- оно зиждется на авторитетѣ. А можно ли хотя малѣйшій косвенный подрывъ подъ признанный авторитетъ оставить безнаказаннымъ?" Развивъ послѣднюю мысль, мы продолжали: "между тѣмъ воспитывать народъ, "чернь непросвѣщенную", можно и помимо экзекуцій, циркуляровъ и предписаній, именно путемъ личной добропорядочности, примѣромъ, путемъ убѣжденія, расширенія кругозора воспитываемыхъ" ( P. М., V, 48).
Однако время оставить полемическія красоты курскаго помѣщика,-- слѣдуетъ пощадить читателя. А васъ, г. Евгеній Марковъ, пусть ужь сами боги наградятъ достодолжнымъ образомъ если не въ сей жизни, то хотя въ будущей,-- пусть наградятъ васъ за вашу... Подбирайте дополненіе къ сказуемому сами!
Теперь ознакомимся съ логикой г. Маркова. Будемъ говорить преимущественно подлинными его словами, чтобы какъ-нибудь г. Марковъ не заподозрилъ насъ въ такихъ же поэтическихъ вольностяхъ, какими обладаетъ, при изложеніи чужихъ мыслей, онъ самъ лично. Также, чтобы никто не могъ счесть цитатъ нашихъ передержками и подборомъ незаконченныхъ фразъ, онѣ должны быть нѣсколько длинны; но надѣемся, читатель не поставитъ намъ этого въ вину: логика г. Маркова въ высшей степени самобытна, а главное она,-- мы ужь оговаривались,-- лишь типичный обращикъ логики извѣстной части земско-культурной Россіи.
Предметъ статей г. Маркова -- вопросъ о сельскомъ правосудіи и вообще о крестьянскомъ самоуправленіи. Вопросъ этотъ, какъ извѣстно, сведенъ у насъ на вопросъ объ опекѣ надъ мужикомъ. Г. Марковъ,-- что и приличествуетъ "свѣдущему" земскому джентльмену,-- рѣшаетъ его не съ плеча. Онъ прежде всего доказываетъ необходимость перенести центръ крестьянскаго самоуправленія изъ волости въ сельскую общину; затѣмъ разсматриваетъ рядъ другихъ вопросовъ, отъ которыхъ вопросъ объ опекѣ находится въ прямой логической зависимости, какъ выводъ отъ посылокъ. Вотъ эти вопросы: можетъ ли крестьянство управляться самостоятельно? Полезно ли вообще вмѣшательство въ жизнь народа чуждыхъ ему элементовъ? И, наконецъ, могутъ ли и способны ли современные представители нашихъ культуръ-интеллигентныхъ классовъ быть полезными для деревни въ роли опекуновъ?-- Прослѣдимъ въ порядкѣ, какъ г. Марковъ рѣшаетъ эти вопросы и къ какимъ выводамъ послѣ этого онъ приходитъ.
Онъ высказывается очень опредѣленно: "При всѣхъ частныхъ несовершенствахъ и несправедливостяхъ общинной жизни,-- говоритъ авторъ,-- все-таки невозможно отрицать того осязательнаго факта, что, по тѣмъ или другимъ причинамъ, община съумѣла вообще охранить права каждаго, даже слабѣйшаго, члена своего; что ея распредѣленіе правъ и обязанностей каждаго, ея способы возстановленія нарушеннаго экономическаго равновѣсія отличаются духомъ особенной справедливости и практической примѣнимости, рѣзко выдѣляющимъ ея бытъ изъ другихъ формъ нашей общественной жизни " ( P. P., VII, 232). Въ другомъ мѣстѣ г. Марковъ называетъ общину " самою испытанною историческою и общественною силою " ( P. P., IX, 315). Точно также въ современномъ " общественномъ быту Россіи, по словамъ автора, почти единственнымъ живучимъ и плодотворнымъ началомъ является попа самостоятельная и общественная жизнь крестьянской общины" ( P. P., IX, 271). "Если мы всѣ сходимся на признаніи за общиною способности вѣрно и безпристрастно распредѣлять между собою права пользованія общими земельными угодьями и исполненіе лежащаго на общинѣ тягла, то, по самымъ азбучнымъ требованіямъ логики, мы обязаны признать за нею и вообще способность, съ сравнительнымъ безпристрастіемъ я вѣрностью, разбираться во внутреннихъ ссорахъ и спорахъ своихъ сообщественниковъ" (ibid, VII, 232). "Мы полагаемъ, что не можетъ быть никакого основательнаго препятствія поручить суду самой общины всѣ внутреннія треволненія между ея членами. Она сама лучше всѣхъ судей въ свѣтѣ знаетъ, что кому принадлежать должно, кто кого дѣйствительно обижаетъ и кто на кого только кляузничаетъ. Она болѣе всѣхъ заинтересована въ томъ, чтобы въ ней соблюдались выработанные жизнью порядки наслѣдованія и пользованія, чтобы" и т. д, и т. д. ( P. P., VII, 234). Г. Марковъ вообще такъ довѣрчиво относится къ сельскому обществу, что проектируетъ расширеніе юрисдикціи сельскаго суда и по гражданскимъ, и по уголовнымъ дѣламъ ( P. P., VII, 238), а относительно формальности и канцелярщины идетъ такъ далеко, что отрицаетъ письменное изложеніе даже сути приговоровъ. Но что особенно важно, онъ признаетъ за крестьянствомъ также силы и способность контролировать органы своего самоуправленія; онъ говоритъ: "Одно, что слѣдовало бы установить общимъ правиломъ для всѣхъ сельскихъ судовъ и что дѣйствительно признается обязательнымъ въ сознанія самого народа,-- это предоставленіе цѣлому сельскому сходу права измѣнять, отмѣнять или окончательно утверждать своимъ согласіемъ постановленія сельскихъ судей, въ какой бы формѣ ни производили они свой судъ. Сельскій сходъ представитъ собой дѣйствительную, а не мнимую контролирующую инстанцію, обладающую нравственными и матеріальными способами для поддержанія правосудія внутри общины " (Р. Р.,УІІ, 239).-- Все это, по увѣренію автора, говоритъ онъ "съ полною вѣрою и рѣшимостію" (P. P, VII, 238).
Такимъ образомъ г. Марковъ безъ малѣйшаго колебанія признаетъ за крестьянствомъ исторически выработанную, сохранившуюся до настоящаго времени, полную способность управляться съ своими дѣдами совершенно самостоятельно. Параллельно съ такимъ признаніемъ онъ въ принципѣ и рѣшительно возстаетъ противъ всякаго вмѣшательства въ жизнь деревни чуждыхъ ей элементовъ. Такъ мы читаемъ: "Всякое вторженіе въ нее, съ самою благонамѣренною цѣлью, чуждыхъ взглядовъ и точекъ зрѣнія, всякая попытка мѣрить дѣла общины на иной, хотя бы и усовершенствованный, аршинъ, примѣнить къ нимъ цѣли и пріемы, которыхъ не вѣдаетъ сельская жизнь крестьянина, которыми она не руководится и руководиться не хочетъ,-- было бы безплоднымъ деспотизмомъ и теоретическою илюзіею" ( P. P., VII, 209). "Нѣтъ ничего опаснѣе, по нашему убѣжденію, какъ впускать слишкомъ и глубоко въ непочатую почву нашего патріархально живущаго крестьянства людей совсѣмъ иного міросозерцанія, иныхъ пріемовъ и цѣлей". При такихъ условіяхъ "нечувствительно, по роковому закону, явится ненавистная мужику, не подходящая ко всему складу жизни его, бумажная формальность и систематичность; чуждыя ему теоретическія воззрѣнія станутъ для него обязательнымъ руководствомъ въ дѣлахъ, слишкомъ тѣсно и часто прикасающихся къ нему, и изломаютъ, сами того не подозрѣвая, его крѣпко выработанную, доказавшую свою историческую прочность, общественную жизнь въ нѣчто ему ненужное и непонятное" ( Р. Р., ІХ, 271). Поэтому какъ хозяйственная, такъ и общественная жизнь села "должны остаться въ сторонѣ отъ всякой непосредственной опеки", пока эта жизнь "не пріобрѣла характера правонарушенія" ( P. P., VII, 208). "Мы должны желать, чтобы само крестьянство, пока оно остается крестьянствомъ, сельскимъ сословіемъ, стояло по возможности на прочныхъ и чистыхъ основахъ, именно крестьянскаго сельскаго быта, а не какого-нибудь инаго. Эти основы, впереди которыхъ, конечно, слѣдуетъ назвать сельскую общину, должны развиваться и совершенствоваться не искусственными поправками нашей лжемудрствующей "интеллигентной" мысли, часто насилующей гораздо болѣе здравую, хотя простую и грубую, практическую точку зрѣнія крестьянина, а внутреннимъ улучшеніемъ жизни и мысли самаго крестьянства " (ibid, 210).
Отвергнувъ такъ рѣшительно опеку надъ крестьянствомъ въ принципѣ, г. Марковъ, должно-быть для большей убѣдительности, останавливается еще на характерѣ нашихъ современныхъ культуръ-интеллигентныхъ общественныхъ дѣятелей. Авторъ называетъ ихъ "заносчивыми и торопливыми цивилизаторами". Они заявляютъ себя "непобѣдимымъ влеченіемъ жить и дѣйствовать. Нѣтъ ничего дѣйствительно нужнаго, такъ лучше выдумать, а все-таки связать свое имя съ какимъ-нибудь крупнымъ актомъ земской жизни"... "Чѣмъ энергичнѣе и способнѣе эти люди, тѣмъ дороже обходятся ихъ опыты благодѣтельствованія человѣчеству. Признаемся, мы ужасно боимся этой нетерпѣливой и рѣшительной цивилизаціи нашего неумытаго черноземнаго села энергическими земскими дѣятелями. Они какъ разъ умоютъ и облагородятъ его насильно" ( P. Р., IX, 274). Останавливая впослѣдствіи свое вниманіе спеціально на мировымъ судьяхъ, авторъ заявляетъ: "Все, что мы говорили выше о непригодности и опасности непосредственнаго вторженія въ бытъ крестьянъ идей и формъ чуждаго имъ міра цивилизаціи, все это имѣетъ силу и относительно мироваго судьи" ( P. P., II, 305). Затѣмъ по вопросу, насколько мировые судьи компетентны въ рѣшеніи и разсмотрѣніи дѣлъ и тяжбъ на основаніи обычнаго права, мы читаемъ: "Мировой судья хотя и можетъ быть очень близокъ къ жизни крестьянъ, все-таки не перестаетъ быть человѣкомъ иной среды, иныхъ понятій и привычекъ. Если его поставить непосредственнымъ судьею крестьянства, онъ, самыхъ лучшихъ намѣреніяхъ, исказитъ мало-по-малу живой плодотворный характеръ бытовыхъ отношеній крестьянъ, разстроитъ, самъ того вѣдая, существующую крѣпость ихъ сельскаго строя и не съумѣетъ замѣнить его ничѣмъ, болѣе практичнымъ" (ibid.,306). Даже "глубокій знатокъ крестьянскихъ обычаевъ и нравовъ, способный написать о нихъ, цѣлое серьезное изслѣдованіе, невольно выдумывалъ бы и искажалъ своими рѣшеніями крестьянскую жизнь. Такой судья-знатокъ не могъ бы относиться къ вопросамъ крестьянскаго быта совершенно свободно, такъ, сказать творчески, какъ относится къ нимъ судья-крестьянинъ; онъ сидѣлъ бы, если можно выразиться, въ плѣну у изученнаго имъ обычая а вѣрованій крестьянства; былъ бы вынужденъ подводить подъ нихъ мертвенно и механически живые случаи, которые судья-крестьянинъ, при своемъ непосредственномъ внутреннемъ сродствѣ съ этими критеріумами суда, разрѣшалъ бы въ высшей степени жизненно, свободно и многосторонне" ( P. P., VII, 225).
Такъ рѣшительны и опредѣленны взгляды автора. Читали мы все это и недоумѣвали: чѣмъ это мы заслужили немилостивое отношеніе къ намъ г. Маркова? За что онъ называетъ насъ?... Наши взгляды тѣмъ только и отличаются отъ взглядовъ автора, что они не такъ розовы, что выражены не столь краснорѣчиво, а главное -- мы высказывали ихъ не голословно, говорили не общія фразы, какъ дѣлаетъ г. Марковъ, а выводили наши положенія, на глазахъ читателя, изъ анализа данныхъ жизни. Впрочемъ недоумѣнія наши легко разрѣшились, когда мы дошли до выводовъ автора. Оказалось, что наши формы мышленія совершенно различны. У насъ, народниковъ, логика обыкновенная, общечеловѣческая, а у г. Маркова -- совершенно особенная, самобытная. Вотъ его логика.