Къ такимъ выводамъ изъ своихъ посылокъ пришелъ г. Марковъ. Не правда ли, самобытная у него логика?... Ознакомившись съ нею, долго мы раздумывали, чѣмъ бы объяснить такую диковинную ея самобытность. Не слишкомъ ли увлекаются курскіе помѣщики {Мы говоримъ "курскіе помѣщики", а не въ единственномъ числѣ, на основаніи завѣренія г. Маркова, что взгляды, излагаемые имъ, выражаютъ не одно его личное мнѣніе, а "общій выводъ, къ которому пришли болѣе или менѣе единодушно многіе мѣстные дѣятели, близко знающіе крестьянское дѣло и искренно заинтересованные правильною постановкою его" ( P. P., VII, 204).} своими краснорѣчивыми словоизліяніями?-- думали мы.-- Можетъ-быть они, по примѣру своихъ пѣвцовъ-соловьевъ, въ пылу краснорѣчія закрываютъ глаза на все, что ихъ окружаетъ,-- на все, что было прежде и что ожидаетъ впереди? Но и это наше предположеніе оказалось несостоятельнымъ. Не могутъ же курскіе соловьи быть примѣромъ, напримѣръ, для угрюмыхъ сѣверянъ, можетъ быть, никогда даже не видавшихъ столь славныхъ пѣвцовъ. Между тѣмъ логикой курянъ заражены культурные земцы и сѣвера и юга, и востока и запада, и центра Россіи. Вездѣ культурные земцы громятъ бюрократію за нелишнюю опеку надъ мужикомъ, убившую и развратившую его, какъ утверждаютъ многіе ораторы въ пылу краснорѣчія. Но такія рѣчи обыкновенно заканчиваютъ они лишь проектами передачи опеки изъ рукъ бюрократіи въ свои собственныя,-- проектами расширенія ея, опеки, стремленіемъ проникнуть въ самый центръ крестьянской жизни, въ сферу обычнаго права, въ жизнь земельной общины, на что еще никогда не заявляла въ законодательномъ порядкѣ своихъ притязаній бюрократія. Такъ пало наше предположеніе о подражаніи курскихъ помѣщиковъ своимъ соловьямъ. Строить другія предположенія для объясненія диковинной самобытности въ логикѣ нашихъ земцевъ мы были безсильны. Но тутъ неожиданно пришли намъ на память слова Гейне:
Мнѣ страхъ волнуетъ кровь,
Когда оселъ и волкъ поютъ хвалу свободѣ,
Или когда змѣя воркуетъ про любовь.
Имѣютъ ли эти слова поэта отношеніе къ логикѣ г. Маркова и ему подобныхъ культурныхъ земцевъ, утверждать мы не беремся. Пусть они сами, наединѣ съ своею совѣстью, рѣшатъ этотъ вопросъ.
Но какъ бы тамъ они его ни рѣшили, а положеніе вопроса о крестьянскомъ самоуправленіи и печально, и опасно, и... странно! Всѣ и вся жалуются на излишекъ всюду опеки, всѣ и вся плачутся, что администрація встала для всѣхъ и всюду поперекъ дороги; плачутся наши культурные люди и за себя, и, чуть ли еще не болѣе, за мужика!... Но вотъ явилась возможность вмѣсто проливанія слезъ сказать дѣйствительное слово, и что же?-- Культурные люди изъ плачущихъ агнцевъ мгновенно превращаются въ ядовитыхъ змѣй: они просятъ себѣ права не только опекать мужика, не только смотрѣть, чтобъ онъ не вздумалъ дальше извѣстной границы шагъ сдѣлать, но просятъ еще права внутреннюю жизнь деревни -- и общинно-хозяйственную, и правовую -- перекраивать по-своему. Медвѣжью услугу сдѣлаетъ земство Россіи, если добьется права насиловать жизнь деревни на законномъ основаніи. Истинно-цивилизаторская роль его должна заключаться не въ правѣ наградить мужика, при посредствѣ огня и меча, своею цивилизаціей, а въ устраненіи условій, которыя мѣшаютъ правильному и естественному развитію здравой деревенской жизни. Теперь жизнь деревни густо окутана мракомъ невѣдомыхъ крестьянству инструкцій, циркуляровъ и канцелярщины. Въ статьяхъ о волостномъ судѣ мы подробно рисовали безпомощное положеніе мужика при искуственно и противозаконно созданной для него обязанности, оставивъ "свои распорядки", всюду руководствоваться писаннымъ правомъ, закономъ. Полное незнакомство съ закономъ и горькимъ опытомъ воспитанный страхъ, погрѣшивъ противъ него, накликать на себя тяжкую бѣду, обрекаютъ "темнаго" мужика на безусловное послушаніе и покорность предъ полузрячимъ волостнымъ писаремъ и т. п. людомъ. Въ этомъ -- корень волъ въ крестьянскомъ самоуправленія, и при борьбѣ со зломъ нужно разить его здѣсь. Поэтому земство наше выполнитъ великую задачу, если дастъ возможность мужику жить своимъ умомъ, а не писарскимъ, дастъ возможность ему идти, при свѣтѣ знанія, своею дорогой, а не невѣдомою въ потьмахъ. Для этого земство должно общиннобитовую и правовую жизнь деревни оставить неприкосновенною, должно по селамъ настроить школъ, а циркуляры, инструкціи и всю канцелярщину съ мужицкой дороги убрать и взять въ свое вѣдѣніе. Это -- первое и главное. Но разъ мужикъ будетъ имѣть право на самоуправленіе, необходимо, чтобъ онъ имѣлъ еще возможность самъ контролировать его: то, что легко скрыть отъ заѣзжаго посѣтителя, трудно припрятать отъ глазъ цѣлаго общества; между тѣмъ въ настоящее время за попытку со стороны крестьянъ контролировать органы своего самоуправленія властные культурные поводыри зачисляютъ ихъ, непрошенныхъ контролеровъ, въ разрядъ бунтовщиковъ.
Но не будемъ повторяться. Эти и другія положенія касательно крестьянскаго самоуправленія были уже нами развиты подробно и голословно въ статьѣ о волостномъ судѣ.
В. Е. Денскій.
"Русская Мысль", No 12, 1881