(Замѣтки).
Мнѣ, Борису Борисовичу Дементьеву, 48 лѣтъ. Когда я перебираю въ памяти лица, съ которыми я жилъ, живу, встрѣчался,-- я ясно вижу, что люблю я только одного: это дряхлый, глубокій старецъ, изжелта-бѣлый дѣдъ. Почти всѣ мои "друзья" и знакомые (а ихъ очень много), думали, что я люблю не только ихъ всѣхъ, но и тѣхъ, кого не знаю, все человѣчество, и убѣждены, что за это самое они любятъ и меня, но они ошибаются: люблю я только одного дѣда, потому что только о немъ я думаю съ дрожью и трепетомъ въ душѣ... Иныхъ, правда, жалко, дѣвочку эту, напримѣръ, но это со, всѣмъ ужъ не то... Да, ну ихъ къ Богу.
Пора подвести итоги. Мое душевное хозяйство давно запущено -- концовъ не найдешь,-- а въ запущенномъ хозяйствѣ не миновать кризиса. Но только дуракъ-человѣкъ любитъ доказательства! Кажется, ужъ хорошо знаетъ, что долговъ больше, чѣмъ волосъ на головѣ, что разореніе неотвратимо, видитъ, что уже сосѣди и прислуга въ глаза смѣются,-- и все еще мало, все корпитъ надъ бухгалтерскими книгами, вычисляетъ, ломаетъ голову. А въ сущности -- надъ чѣмъ? Чтобы доказательствами облегчить себѣ и другимъ неизбѣжное заключеніе: обанкротился.
-----
Беру бухгалтерскую книгу No 1: свое дѣтство, свою юность,-- я ничего замѣчательнаго оттуда не припомню. Мелькаютъ обширныя, свѣтлыя комнаты, длинные корридоры, звонкіе дѣтскіе голоса, свѣтлыя пуговицы, аксельбанты, эполеты...
Съ матерью мы встрѣтились въ этой жизни всего на одинъ часъ: она умерла одновременно съ тѣмъ, какъ я рождался, и, по семейнымъ преданіямъ, она отдала мнѣ свой послѣдній поцѣлуй и предсмертную улыбку. Она была грузинская княжна. Говорятъ, я унаслѣдовалъ ея рѣзкую и оригинальную красоту.
Отца я помню, то-есть хорошо помню одну его наружность, о немъ же, какъ о человѣкѣ, я составилъ представленіе, главнымъ образомъ, по тѣмъ богатымъ воспоминаніямъ, которыя ему посвящены его друзьями и единомышленниками. Его характеръ и мысли я могъ еще изучить по книгамъ, имъ написаннымъ.
Это -- извѣстный въ свое время генералъ Борисъ Дементьевъ, севастопольскій и кавказскій герой и авторъ смѣлыхъ преобразовательныхъ плановъ, которые не получили осуществленія. Очевидно, это былъ человѣкъ умный, образованный и независимый. Нѣкоторыя его книги, въ роскошныхъ заграничныхъ изданіяхъ, имѣются у меня. Въ библіотекахъ ихъ не сыщешь: онѣ печатались въ 10--20 экземплярахъ и предназначались для раздачи избраннымъ друзьямъ и немногимъ сановникамъ.
Послѣ смерти матери отецъ уѣхалъ заграницу и тамъ поселился. Изрѣдка, разъ въ три-четыре года, онъ ненадолго пріѣзжалъ въ Петербургъ, раза два я видѣлъ его заграницей. Умеръ онъ, когда я уже былъ офицеромъ, и служилъ на югѣ. Если собрать воедино все время, что я его видѣлъ, то получится приблизительно одинъ мѣсяцъ, а говорилъ я съ нимъ за этотъ мѣсяцъ, въ общей сложности, часа три.
Онъ былъ малъ ростомъ, лицо имѣлъ морщинистое, но необыкновенно подвижное, моложавое и живое. Такимъ его дѣлали сѣрые молодые, ясные, съ нервнымъ блескомъ, глаза. Говорилъ онъ всегда опредѣленно и убѣдительно, и, сколько я помню и понимаю, только о томъ, что его интересовало, и о чемъ онъ раньше уже успѣлъ думать. Въ, такъ называемыхъ, общихъ разговорахъ на тему о чемъ угодно -- онъ участія не принималъ, однако, своего равнодушія къ нимъ не подчеркивалъ. Характера онъ былъ замкнутаго, но не угрюмаго, къ людямъ былъ участливъ, но очень сдержанъ. Къ его памяти я отношусь съ большимъ почтеніемъ, но дальше этого не иду. Вѣроятно, потому, что чувствую, что большаго онъ не требовалъ, и если я переступлю границы -- ему это... не понравится, что ли. Та скрытая, но большая властность, которая угадывалась въ немъ при жизни, жива и сейчасъ въ моемъ представленіи объ отцѣ, и я не могу до сихъ поръ измѣнить свое чувство къ отцу только потому, что онъ мертвъ.