"Прими,-- не откажи,-- мои нѣжныя слова и послѣдній вздохъ. Ясная, прекрасная! Я не помню ничьихъ горячихъ слезъ на моей щекѣ, ничьихъ крѣпкихъ объятій, не помню чистаго огня и страсти поцѣлуя. Все губы ханжей, или аскетовъ, или чудаковъ, или ужасный поцѣлуй Досифеевны... Вотъ,-- я уменъ, и красивъ, и страстенъ, и благороденъ, и чистыми порывами толкалось въ грудь мое сердце. Я имѣлъ одно видѣнье, непостижное уму, и я ждалъ, ждалъ тебя, какъ ждутъ солнца въ полночныхъ странахъ послѣ длительной тьмы, а ты не пришла... Ты не пришла... Я остался вѣренъ тебѣ, сходитъ со мною въ яму моя большая любовь. А ты ушла къ другимъ, ни разу мнѣ не показалась. Я не знаю, гдѣ ты, кто ты... Зачѣмъ не пришла?".
-----
Итогъ подведенъ, остается поставить точку... Въ сосѣдней комнатѣ громко храпитъ Василиса. Завтра утромъ, лѣниво исполняя свою обязанность, она завоетъ надъ моимъ тѣломъ. И это храпѣніе въ ту минуту, какъ я пью опій, и этотъ завтрашній вой Архиповны,-- все это и есть стиль моей жизни. И я останусь здѣсь, не выйду въ садъ, какъ мнѣ прежде мечталось, не взгляну на прощанье на праведную красоту ночного неба, не упыось золотымъ весельемъ звѣздъ. Не выйду... я боюсь, что онѣ приласкаютъ меня, очаруютъ... соблазнятъ.
Похрапываніе Василисы -- вотъ мое, и ужъ оно-то не остановитъ; а то -- чужое. Пусть же вдохновитъ меня мое, кровное, на послѣдній шагъ.
Августъ, 1910 г.