И позднѣе, когда произведенія Ѳ. М. появились въ печати, дядя все еще стоялъ на своемъ; очевидно, онъ никакъ не могъ повѣрить и даже представить себѣ что-нибудь путное изъ "сочиненій" своего питомца.
-- Это, мой-то Тюнька? Что вы, что вы?! Куда ему, съ его-то рыломъ, да его башкой. Ему указывали на подпись, значущуюся подъ какимъ-нибудь сочиненіемъ Ѳ. М.
-- Не вѣрю, ни за что не вѣрю! Да вѣдь одинаковыхъ-то фамилій развѣ мало на свѣтѣ?
Когда Ѳ. М. переѣхалъ въ С.-Петербургъ, дядя усиленно звалъ его домой.
-- Пріѣзжай, Ѳедоръ, все (имущество дяди) тебѣ достанется; не пріѣдешь -- наслѣдства лишу.
А и наслѣдство-то, коимъ хотѣлось прельстить племянника, было не Богъ вѣсть какое.
Ѳ. М., наконецъ, сталъ извѣстностью; о немъ заговорили въ газетахъ и журналахъ; заговорили и въ Перми. Дядя узналъ это; пришлось повѣрить, что его "Тюнька" дѣйствительно "вышелъ въ люди". Отношенія измѣнились. Теперь дядя уже сталъ гордиться своимъ племянникомъ.
-- Вотъ какъ небось! А? знай нашихъ! Тюнька-то, Тюнька-то мой, подикося! Вѣдь такъ, съ позволенія сказать, ни шестъ, ни весло былъ, а теперь, подикося... эвонъ куда хватилъ, писатель!.. Молодецъ, право слово, молодецъ, нечего сказать!
Онъ всѣмъ и каждому говорилъ о "Ѳедорѣ" и былъ искренно радъ, когда кто-нибудь раздѣлялъ его восхищеніе и хвалилъ племянника.
Гордясь племянникомъ, онъ гордился и собой, приписывая своимъ заслугамъ литературныя дарованія Ѳ. М.