-- А вѣдь какого племянника я воспиталъ, а? Забудетъ меня, забудетъ, кто ему вмѣсто отца родного былъ. Поди, теперь все съ генералами, да съ князьями дружбу ведетъ! Гдѣ ужъ о насъ думать!
Старикъ ошибался не совсѣмъ. Ѳ. М. въ то время велъ хотя и не дружбу, но во всякомъ случаѣ близкое знакомство съ "генералами" отъ литературы: Некрасовымъ, Салтыковымъ и другими.
-----
Ту пору жизни Ѳ. М., когда онъ былъ рѣзвый, бойкій, веселый мальчикъ, никто не помнитъ. Вся живость и подвижность его натуры уже ко времени поступленія его въ уѣздное училище исчезли. Загнанный и запуганный еще ребенкомъ, Ѳ. М. поступилъ въ уѣздное училище такимъ, какимъ онъ рисуется въ его біографіяхъ: сосредоточеннымъ въ себѣ, угрюмымъ, необщительнымъ, чуждавшимся всего и всѣхъ. Отъ прежняго сохранились только бойкіе и живые, иногда замѣчательно выразительные глаза, которые какъ-то странно блестѣли на угрюмомъ и блѣдномъ, скуластомъ, инородческаго типа лицѣ будущаго писателя.
Всегда онъ выглядывалъ "букой", какъ выразился одинъ изъ его сотоварищей по ученію. Ни съ кѣмъ онъ не велъ особенной дружбы, хотя и рѣдко съ кѣмъ ссорился. Игры, особенно шумная, онъ не любилъ и если временами принималъ въ нихъ участіе, то какъ-то нехотя, чтобы только чѣмъ-нибудь заняться. Въ разговоры онъ также не вмѣшивался; но вслушиваться въ разговоры онъ любилъ, когда его они почему-нибудь заинтересовывали. Соберутся, бывало, во время перемѣны учителя въ учительской комнатѣ и начнутъ судить о разныхъ разностяхъ. Ѳ. М. приткнется гдѣ-нибудь около и вслушивается въ высшей степени внимательно; лицо его, обыкновенно угрюмое и апатичное, тогда оживлялось; смотря по ходу разговора, оно дѣлалось то серьезнымъ, то веселымъ. Но стоило только замѣтить кому-нибудь его присутствіе и Ѳ. М. сразу стушевывался и становился снова прежнимъ.
До начала уроковъ или въ перемѣну Ѳ. М. "слонялся" по корридору или на улицѣ одиноко, выбирая преимущественно уединенныя мѣста и стараясь быть наименѣе замѣченнымъ.
Способности у него были богатѣйшія; это сознавали учителя и ученики. Еслибъ хотя сколько-нибудь его интересовало ученіе, онъ былъ бы блестящимъ ученикомъ; но оно нисколько его не привлекало; никакой склонности къ нему онъ не чувствовалъ и считалъ его для себя лишь невольной обязанностью. Въ результатѣ такого отношенія къ "наукѣ" получались ежедневныя единицы, къ которымъ, однако, Ѳ. М. относился съ убійственнымъ индифферентизмомъ.
Только когда едипицы вызывали соотвѣтственныя внушенія со стороны учителей въ видѣ разныхъ практиковавшихся тогда педагогическихъ пріемовъ ("безъ обѣда", на нѣсколько часовъ "на колѣни", "розги") Ѳ. М., въ видахъ самосохраненія, придумывалъ разныя средства и ухищренія.
Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобы Ѳ. М. совсѣмъ не интересовало ученіе. Случались минуты, когда онъ, казалось, сознавалъ пользу ученія, чувствовалъ охоту и желаніе учиться: внимательно слушалъ въ классѣ и прилежно сидѣлъ за уроками. Но или его не спрашивали, когда онъ зналъ урокъ, или случалось дома что-нибудь въ видѣ незаслуженной потасовки отъ дяди или тетки, -- равнодушіе вступало опять въ свои права, охоты къ ученію какъ не бывало.
Я разсматривалъ классный журналъ по русскому языку Пермскаго уѣзднаго училища за 1855 -- 56 годъ, когда Ѳ. М. былъ во 2-мъ классѣ. На протяженіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ противъ его фамиліи значатся: единица, двойка, единица и т. д. изо дня въ день. Въ среднемъ выводѣ за каждый мѣсяцъ значатся почему-то двойки, а за годъ успѣхи опредѣлены тройкой, поведеніе четверкой.