Каким образом отец мой, живший в полном уединении, мог привлечь на себя внимание, которое направило на него выбор департамента? -- А вот как это случилось: местные власти города Мулена, сожалел о том, что отец ускользнул из их рук, подали в кассационную палату в Париж апелляцию на оправдательный приговор, предоставивший отцу свободу. Кассационная палата, утвердил этот приговор, выслала свое решение прямо на имя отца, который тут только и узнал о новых происках своих врагов. Этот пакет, полученный из Парижа на его имя с пятью печатями и обозначением его чина, возбудил любопытство; пакет был вскрыть и тогда узнали, что старый генерал-майор прибыл в Лион, надеясь найти убежище от своих гонителей. Эмиграция увлекла в дальше края множество отставных военных, и в Лионе конечно их было очень мало; мне кажется даже, что г. де-Преси не был постоянным жителем этого города.

Вскоре необычайная деятельность закипала в городе и в его обширных предместьях. Одно из них, Ле-Брото, сделалось местом военных упражнений. Здесь рыли канавы, там воздвигали бастионы; руки, неспособные владеть оружием, были заняты возведением земляных укреплений; всякий благонамеренный человек, какого бы ни было возраста и пола, вносил свою долю труда. Некий Шмидт, очень искусный в своем деле, отливал пушки и мортиры, так как после 29-го мая артиллерийский парк был перевезен в Гренобль. Негоцианты поставляли тюки шерсти и хлопка для устройства особого рода редутов по набережной Роны. В груди лионцев билось одно сердце, одно чувство воодушевляло мужчин и женщин: бороться против тирании. Самые изнеженные дамы присутствовали при артиллерийских упражнениях и пробе пушек. Ничто, казалось, не страшило и не смущало их. Зная только одну опасность, они все имели лишь одну мысль -- общее спасение, и всеми силами стремились к этой общей цели. Женщины, отождествляя себя с делом, за которое стоят, составляют с ним одно целое, великодушно принимал все его последствия; они всегда выдерживали испытание до конца. Что же касается меня, то в моем мужестве была большая доля любопытства; но я вполне разделяла общий энтузиазм. Отец повсюду водил меня с собой и никогда не относилась я к своим урокам с таким усердием, с каким тогда слушала [47] наставления отца в военном деле. Я просила объяснений всему, все запоминала; я думаю, что могла бы тогда выдержать экзамен из фортификации -- так глубоко врезывались в моей памяти самые малейшие технические термины благодаря горячему интересу, овладевшему мной.

В то время как в Лионе спешили укрепить город, армия Конвента приближалась. Она могла насчитывать на сильную партию в стенах города. Партия эта состояла из черни и большого количества рабочих с шелковых фабрик, лишившихся работы. Эти кануты ( так называемые в насмешку от канеты -- род челнока, употребляемого ими для тканья материй ), -- эти кануты превосходили благомыслящих людей числом, как они превосходили их коварством и хитростью, работая втихомолку и подкапывая планы, составленные для спасения Лиона. Их шпионство проникало повсюду. Муниципалитет и департамент были наполнены такими лже-приверженцами. Г. де-Преси ( Де-Преси призвал моего отца в свой военный совет и сам несколько рал приходил к отцу. Я живо помню его смуглое лицо блестящей белизне зубы, что делало его очень заметным среди других. -- Прим. автора ), чужой в этой стороне, окруженный людьми ему мало известными, не всегда мог отличить коварство от чистосердечия; он часто бывал введен в обман получаемыми донесениями, и потому самые благие его намерения не оказывали пользы правому делу. Канутам, этому бедному испорченному классу, нечего было терять, а выиграть они могли много. Каждый из них, надеясь обогатиться среди общей смуты, естественно делался врагом всех тех, которые хотели восстановить порядок. Они произвели преждевременный голод, который скоро сделался ощутителен в городе; проникал в тайну распоряжений городского совета, они сообщали их осаждавшим. Эти сообщения, передаваемые в неприятельский лагерь, часто делали бесплодными самые лучшие меры. Осаждавшее нас войско было менее опасно для нас, чем эта толпа враждебных людей, которые день и ночь измышляли какие-нибудь новые козни.

Число искренних и добровольных защитников достигало, как говорили, лишь до 6000 человек; все остальные -- боязливые, или сомнительные, или служившие по найму, -- внушали мало доверия. Был только один отряд кавалерии, составленный из молодых людей, довольно богатых, чтоб обмундироваться на свой счет; большинство же, не имея мундира, довольствовалось летним платьем, что вызвало насмешки со стороны осаждавших, которые презрительно прозвали их бумажными и нанковыми солдатами.

Мне было в то время почти 14 лет; не понимая всей важности событий и того, что они готовили нам в будущем, я была обречена разделять с другими жителями города больная лишения и[48] мучительные тревоги. Посвященная в тайны, превышавшая мой детский ум, я предавалась самым грустным мыслям и предчувствовала продолжительные испытания.

Вскоре город быль почти окружен и осаждавшее войско стало делать серьезные атаки. Кажется, с 8 или 9 августа ( бомбардировка Лиона началась 22 августа. См. Мортимера-Терно, 8-й Т. кн. XLV, глава VIII, где рассказана осада Лиона. Рассказ историка в общей вполне совпадает с воспоминаниями Ал. дез-Ешероль.-- Прим. переводчика ) начали к нам летать бомбы. Я совсем не ложилась в первую ночь бомбардировки: страх и отчасти любопытство не давали мне спать несколько ночей к ряду, как и всем другим обитателям этого дома. Несколько человек приходили на ночь к нам, считая наше помещение самым безопасным во всем доме. Странное это было собрание, где каждый вносил в общую массу ощущений свою долю малодушие или мужества. Друг другу поверяли свои страхи и сомнения, подходили с любопытством к окну для того, чтобы от него отскочить с ужасом, когда вдруг раздавался оглушительный треск разрывавшейся бомбы. Если бы бомбы не носили с собою смерти, он представляли бы очень интересное зрелище.

Я проводила ночи у окна, следя за тем, как эти падающие звезды описывали в воздухе огромную дугу и потом со свистом опускались вниз, чтоб разорваться с ужасным треском. Это было великолепно и вместе ужасно. Я не могу забыть некоего Бертелье, который вместе с другими искал спасения в гостиной моей тетушки. Столь же любопытный, как я, но более трусливый, он тихонько на цыпочках подкрадывался к окну, словно боясь пробудить бомбу, осторожно приподнимал кисейную занавеску, чтобы взглянуть на нее сквозь стекло, а как только она начинала опускаться, занавеска выскользала из его рук и он сам прятался за эту легкую кисею, как за медный щит; его страх до того меня забавлял, что я забывала о своем собственному

Бомбардировка продолжалась с ожесточением. Загорелся арсенал, и уверяли, будто его подожгли якобинцы; осаждавшие тотчас направили на него свои бомбы и тогда уже стало невозможно бороться с пожаром. Взрыв был ужасен; все небо пылало огнем и свет был до того ярок, что нам показалось, будто пожар рядом с нами, или даже в самом нашем доме. Я была в невыразимом волнении, особенно за отца, который уже лег спать. Его беспечность лишь увеличивала мою тревогу. Он почти никогда не появлялся на наших ночных собраниях. Предоставляя нас самим себе, он спал точно про запас в ожидании назначения, которое ему предстояло. Мне приходилось несколько раз будить его. "Батюшка, вставайте!" -- "Что случилось, дитя мое?" -- "Бомбы! Разве не может одна из них упасть сюда? Вы можете быть убиты в[49] постели!" -- "Не упадет, дочь моя!" И он засыпал крепче прежнего. Я положительно не могла постигнуть, как этот постоянный грохот орудий и ежеминутная опасность не нарушали ни его сна, ни душевного спокойствия!

Наконец, мысль о пожаре совершенно охватила меня и, чуть не радуясь тому, что имела настоятельный повод разбудить отца, я бросилась в его комнату и закричала над ним изо всей мочи: "Пожар, батюшка, пожарь! вставайте же!" -- "Что, что? -- проговорил он спросонья, -- где же пожар?" -- "Очень близко от нас, очень близко, посмотрите, какое зарево!" Он тотчас встал, и вот каковы впечатления юности: я была в восхищении, что нашлась причина, какова бы она ни была, заставившая отца покинуть постель, в которой, мне казалось, смерть могла поразить его гораздо легче, чем в ином месте. Его спокойствие, так мало гармонировавшее с нашим тревожным настроением, возбуждало во мне сильнейшее нетерпение. Впоследствии я поняла это, но в то время далеко было мне, глупой девочке, с моими страхами, до хладнокровия испытанного старого воина. Как скоро я увидела его в движении, я успокоилась, хотя он теперь гораздо более подвергался опасности, потому что сейчас же ушел из дому.

Он скоро вернулся и сказал нам, что это горит арсенал; в нескольких других местах виднелись пожары по ту сторону Соны. Я вместе с отцом сошла вниз к берегу этой реки; мы приблизились к самому краю скал, обнаженных в это время вследствие понижения воды, и нашим взорам представилось грозное зрелище. Арсенал и вместе с ним более 300 домов были добычей пламени. Огненные языки, подобно каким-то чудовищным змеям, захватывали все, что могли достать, обвивали и поглощали в своей пасти жизнь многих людей, богатства, надежды, жилища огромного числа семейств, очутившихся в одно мгновение в одинаковой нищете. Страшное уравнение! Богатые и бедные вместе искали спасения за возвышением Перраш. Так как неприятельские батареи были направлены именно на те кварталы, которые горели, то невозможно было остановить распространение огня. Та часть, где мы жили, была отделена Соной и Роной от места, откуда стреляли из орудий; поэтому бомбы если и долетали сюда, то уже утративши свою силу. Впрочем несколько бомб произвели и здесь опустошения.