Я продолжала посещать тюрьму до тех пор, пока утомление, плохое питание и постоянные возбуждение и тревога не свалили меня в постель. Собственно говоря, я не страдала никаким недугом, кроме слабости. У меня не хватало силы, необходимой для того, чтоб жить и двигаться. Я провела около восьми дней в постели в совершенном изнеможении. Тетушка моя, крайне встревоженная, просила тюремного доктора навестить меня; он явился ко мне и показался мне добрым и сострадательным. Он посоветовал мне укрепляющие средства и полный отдых; затем вернулся успокоить тетушку на мой счет.

Как раз во время моей краткой болезни, старого Форе посетил его сын, муниципал. Занавесь моей постели была почти вплоть задернута, но я все-таки разглядела его красную шапку и наслушалась его речей, вполне достойных его кровавой шапки. "Отец, если бы ты не был хорошим республиканцем", говорил он отрывисто и сухо, "если б я подозревал в тебе аристократа, я бы сам донес на тебя и завтра же велел бы тебя казнить". -- "Ах, сын мой, сын мой! ведь это ужасно жестоко! Сын! это слишком жестоко!" -- "Как, жестоко? -- Так знай же, что истый республиканец не имеет ни отца, ни семьи; он знает только республику, -- он любит лишь одну республику, он жертвует ей всем остальным, и лучше сегодня, чем завтра". Отец Форе вечером еще весь дрожал, и я сильно сомневаюсь, чтоб эти посещения сынка были ему приятны.

В это же время, пока я лежала больная, я получила записочку от меньшего брата; не знаю, каким образом она дошла до меня. Он сообщал мне, что его узнали и донесли на него, но что ему удалось переправиться через Рону вплавь и что он направляется в Швейцарию, в надежде найти там пристанище. Вот еще новый источник слез! Радуясь хоть тому, что могла плакать без свидетелей, я благословляла небо за свои страдания и, притаившись за занавеской постели, я осмелилась наконец дать волю споим слезам.

Как только я была в состоянии держаться на ногах, я отправилась в тюрьму и, когда приблизилась к летучему мосту, через который нужно было проходить, часовой остановил меня. "На гауптвахту!" закричал он мне. -- "За что же это?" -- "На тебе нет кокарды" ( все женщины должны были носить трехцветную кокарду, иначе их нигде не пропускали. -- Прим. автора ). Я забыла ее и вышла из дому чуть не в ночном чепце; а кокарда моя была нарочно прикреплена к шляпе, чтоб избавиться от труда постоянно помнить о ней. Я рассказала ему все, как я была больна и теперь стала только выздоравливать. Он был [113] тронут и позволил мне пройти с условием, чтобы я купила кокарду в первой же лавочке, которая попадется мне на пути. Я добралась без дальнейших приключений до тюрьмы и благополучно прошла большие ворота и первую дверь, но у решетки узнала о новом распоряжении. Дозволялось впускать по одному только человеку через каждые полчаса; сторож был мне не знаком, а перед решеткой тянулась длинная вереница ожидавших очереди; ее и до вечера не дождешься! Я была слишком слаба, чтоб ожидать стоя; сильно опечаленная этой неудачен, я вошла в помещение гауптвахты, находившейся близ решетки; тут я присела, все еще надеясь, что по какой-нибудь неожиданной случайности удастся проникнуть в темницу. На мое счастье здесь не было в эту минуту ни одного солдата. Через несколько времени я увидела знакомого сторожа. -- "Плако, -- обратилась я к нему -- ты видишь, в каком я жалком положении. Вот уже восемь дней, как я не виделась с тетушкой. Я все это время проболела и теперь еще слишком слаба, чтоб ожидать в ряду своей очереди. Твой товарищ меня не знает. Сжалься надо мной! Неужели мне придется вернуться домой, не увидавши ее?". Едва я умолкла, как он взял меня за руку и, поддерживал, чуть не неся меня на руках, протеснился со мной вперед между стеной и рядом ожидавших и поставил меня возле своего товарища. "Вот, брат, -- сказал он, -- взгляни-ка на эту маленькую гражданку; посмотри, как она бледна, мала и худа; она не может ожидать, как другие. Ты видишь, что она сейчас свалится с ног; она еще не оправилась от болезни; ну же, пропусти ее! Пусть она повидается с своей теткой!" -- Тот полу отворяет решетку, а я, стараясь казаться еще меньше, поскорее прохожу с радостным сердцем, благодаря их от души и пускаясь бежать со всех ног, чтоб не потерять ни одной минуты.

Только тот, кому приходилось подолгу ожидать у тюремной двери, кого толкали, давили и оттесняли назад, затем грубо прогоняли прочь, -- только тот может понять удовольствие удачи. Радость тетушки при моем появлении с избытком вознаграждала меня за все неприятности, которые приходилось выносить, прежде чем добраться к ней. Я обыкновенно проходила без позволения, как и многие другие лица, и тетушка никогда не была покойна, справедливо опасаясь, что когда-нибудь мы могли за это поплатиться. Я думаю, что наши незаконные посещения были терпимы единственно с целью окончательно разорить нас, так как заставляли нас истощать все наши средства на вознаграждение трех или четырех сторожей за их ежедневное снисхождение.

Не знаю, чему приписать известную долю свободы, которая ощущалась в это время внутри темницы; заключенные в ней женщины получили разрешение выходить из своих комнат с десяти часов утра до пяти вечера и гулять по двору. Они теперь не должны были [114] более платить по три франка за кружку воды, а сами могли черпать ее из фонтана. Мужчины пользовались такой же свободой. Тут-то я впервые увидала скульптора Шинара и всю жизнь буду сожалеть о том, что он не сделал тогда бюста моей тетушки. Во время своего пребывания в темнице он слепил бюсты многих из своих товарищей по заключению. Маленькая статуэтка "богини разума", которую я видела у него в каморке, впоследствии послужила, как говорят, поводом к его освобождению.

Г-жа Миляне, дочь маркиза де-Бельсиз, была также заключена в этой тюрьме, но до сих пор мне ни разу не удавалось увидеть ее. Она была в числе двенадцати женщин, помещениях в очень тесной комнате, совсем на другом конце тюрьмы, где им не хватало воздуха и пространства; силы их были истощены всевозможными лишениями. Они просили, как милости, разрешения выходить два раза в день на воздух. После долгих и настоятельных просьб, это было им наконец разрешено; их выводили не всех разом, а в два приема, -- по шести человек утром и шесть вечером, -- в маленький садик, находившийся как раз под окнами тетушки. Часовые, сопровождавшие их в сад, оставались при них все время, пока они там находились. Обменявшись друг с другом поклонами и молчаливыми взглядами, узницы снова возвращались к себе. Это стеснение прекратилось отчасти, когда все они получили разрешение выходить из своих комнат в одно время. Легко можно себе представить неудобства тесного заключения, но всю тягость его может постигнуть лишь тот, кто испытал его на себе. Г-жа Миляне сохраняла такое ровное расположение духа, такую веселость и живость ума, которые делали ее общество особенно драгоценным в те горестные времена. Открытое и ясное выражение ее лица благотворно действовало на всех окружавших. Несмотря на собственное жгучее горе, она умела утешить каждого. Облегчая страдания заключенных вместе с ней женщин, стараясь внушить им мужество, она этим самым поддерживала его и в себе. Муж ее был казнен; дети остались совершенно беспомощными и одинокими, без всякой опоры. Но это не поколебало душевной ее твердости, потому что ее поддерживала религия.

Если не все были одарены такой привлекательной внешностью, как г-жа Миляне, то нужно отдать справедливость, что все обнаруживали спокойствие и покорность судьбе; я никогда не слышала ни жалоб, ни ропота. Лица были у всех покойные; не было заметно на них ни слез, ни отчаяния; по-видимому, у них в душе не было места ничему иному, кроме того мира, который предшествует смерти: все готовились к ней. Ожидание последнего торжественного часа не допускало никаких мелких мыслей. Ежедневно на наших глазах уводили кого-нибудь из заключенных, и каждый думал: "скоро настанет и мой час". Уходившего обнимали, [115] благословляли, каждый внушал ему бодрость и мужество; затем следовало прощанье, и большей частью оно было навеки. Двери затворялись -- и друзья долго еще прислушивались к звуку знакомого голоса, к постепенно замиравшему шуму шагов, которые раздавались, может быть, в последний раз.

На самый простой вопрос: "Как вы себя чувствуете?" -- часто вы получали в ответ: "Очень хорошо, в ожидании, когда буду удостоен чести гильотины, или прогулки в Брото" ( площадь в предместья Брото, где расстреливали.- Прим. переводчика ). И это вовсе не было фрахой, или желанием рисоваться своим мужеством. Все говорили совершенно спокойно об этом неизбежном конце. Некоторые молодые люди для забавы усвоили себе республиканский способ выражения и всем говорили "ты". Но я никогда не решалась отвечать им в том же тоне и не могла привыкнуть всем говорить "ты".

Около этого времени заключенных женщин перевели в другое помещение в той же "тюрьме Затворниц" и разместили в двух больших комнатах и двух маленьких каморках. В этом помещении был только один выход; в самой просторной из комнат стояла большая печка, к которой каждая по очереди подходила подогревать свой вчерашний кофе. Тут можно было увидеть стеклянные пузырьки, обвернутые бумагой и всунутые в промежутки между маленькими горшочками, которыми была уставлена печная плитка; они таким образом нагревались, не занимая лишнего места. Вот как нужда изобретательна!