Три дня сряду я отправлялась аккуратно в шесть часов вечера к открытию канцелярии и оставалась там до десяти, не находя случая обратиться к Марино: он выдавал разрешения посещать тюрьмы, но никогда не проходил через комнату, где мы ожидали; он имел, очевидно, особый вход. Ожидание его здесь было чистым надувательством; что им за дело до нашего времени, потраченного даром, до наших слез и горя! Когда я просила, чтобы меня допустили к нему, -- я слышала всегда один ответ: "Подожди, подожди еще; он скоро придет!"

Пока я ожидала в этой передней, я видела там немало несчастных всех возрастов, всех полов и состояний: чужестранцев, солдат, путешественников. Что сталось с ними впоследствии? Помню одного офицера из высших чинов, как мне показалось, явившегося сюда для исполнения простой формальности засвидетельствования паспорта. Тщетно требовал он назад своих бумаг, также тщетно повторял, что он имеет спешное и очень важное поручение, что срок ему дан короткий; наскуча бесконечным ожиданием, он расхаживал взад и вперед большими шагами, говоря с раздражением: "Это просто насмешка над гражданами; при бывшем тиране никого не заставляли ожидать так долго".

Наконец, к вечеру третьего дня собралась такая толпа, что гражданин-привратник не вытерпел и пошел за страшным Марино. Это был человек атлетического сложения, рослый и сильный, с громовым голосом. Он издали давал о себе знать республиканскими ругательствами и бросил нам такие слова: "Если вы [119] пришли за разрешением, то знайте, что никто не получит его, если не имеет медицинского свидетельства, что арестант, которого он желает навестить, болен; и заметьте себе, что если доктор выдал свидетельство из подлого снисхождения, то он будет сам посажен под арест вместе с обладателем свидетельства, а арестант будет предан казни". После этой краткой речи, сказанной в таких энергических выражениях, которых я не могу и повторить, толпа понемногу стала расходиться. Марино торопил ее голосом и движениями. Одна дама попробовала было еще обратиться к нему; я не слышала, о чем она просила. "Ты кто?" Она назвала свое имя. "Как! Ты имеешь дерзость произносить в этом месте имя изменника! Вон отсюда!" И он вытолкал ее за дверь. Не стану описывать того, что мы испытывали: никто, казалось, не смел дышать. В эту минуту общего смущения и молчания, последовавших за яростным взрывом Марино, мне вдруг послышался знакомый голос, -- то был голос Сен-Жана, провожавшего меня сюда. Он также вздумал разыграть роль, -- было ли то просто от скуки, или но необдуманному усердию. "Гражданин, сказал он твердым и ясным голосом, обращаясь к Марино, -- прошу тебя выслушать эту маленькую гражданку!" В какой ужас привела меня эта неосторожная выходка! Я нарочно стала позади всех, не желая выдержать на себе возрастающую ярость Марино; я ожидала отлива. "А ты кто такой, ты, который осмелился заговорить здесь?" резко спросил суровый Марино. -- Я, ответил Сен-Жан, несколько смущенный, -- я пришел сюда с этой маленькой гражданкой, чтоб она не была одна. -- "Знай же, возразил Марино, повелительным голосом, -- что она здесь находится под покровительством закона и правосудия, что дети пользуются их охраной и что здесь никто не имеет права оказывать кому-либо покровительство. Вон!" А так как Сен-Жан все медлил, -- "вон отсюда!" повторил Марино еще громче прежнего, и взявши его за руку, как ту даму, носившую имя изменника, он сам его вытолкал за дверь. Что же касается меня, то -- стараясь казаться еще меньше, я забилась в свой уголок и молчала. Из всей толпы осталось нас только двое -- я и другая девочка почти одинакового возраста со мной. Изумленный нашей смелостью и нашим спокойствием, Марино с любопытством приблизился к нам. "Разве вы имеете медицинские свидетельства?" -- Мы подали их. Он их взял, сказал нам довольно мягко, чтобы мы подождали, а сам вернулся в свою канцелярию. Едва только он вышел, как дверь прихожей отворилась и в ней снова показался Сен-Жан; я бросилась к нему: "Да что же это вы делаете? Ведь вы меня компрометируете, вы меня губите!" -- Ах, да ведь мне там холодно, а не могу стоять на лестнице, я хочу быть здесь. -- "Мариньи (я не смела назвать его Сен-Жаном), возвратитесь домой, я дойду одна; разве вы можете доставить мне потом разрешение, которое теперь [120] помешаете мне получить? Уходите, умоляю нас, чтобы он вас опять не увидал!" Я долго упрашивала его, прежде чем добилась толку. Наконец он ушел, и я вздохнула свободно лишь в ту минуту, когда дверь притворилась за ним. Скоро Марино вызвал нас в свою канцелярию, где спросили наши имена и место жительства, чтоб проверить справедливость наших просьб; Марино велел мне придти к нему через два дня в восемь часов утра. Я не замедлила явиться, но с трудом добилась там, чтоб меня приняли; только на мое настоятельное уверение, что я осмелилась явиться лишь вследствие положительного его приказания, меня впустили в его приемную. Смерть Марата внушила сильные опасения подобным ему людям; появления ребенка было достаточно, чтобы навести на них страх. Марино принял меня очень хорошо. У себя это был совсем другой человек: голос его был мягкий и манеры -- вежливые; он вручил мне столь желанное разрешение и я ушла от него полная радости и надежд.

Едва только получила я драгоценную бумагу, как бросилась к "тюрьме Затворниц"; прошло целых пять дней с тех пор, как я последний раз видела тетушку. Меня впускают; но каково мое удивление! Я нахожу тетушку во дворе тюрьмы со всеми прочими узницами; их переводили в темницу Сен-Жозеф. Каждая держала под мышкой по маленькому узелку и все они уже собирались покинуть это печальное жилище, когда тюремный смотритель но своему произволу запретил им уносить из тюрьмы их вещи. Им едва было позволено захватить с собой из их пожитков кое-что самое необходимое. Что же касается матрасов, одеял и простынь, -- все это он оставил себе, равно как и ту мебель, которую прежде сам им продал и которую он, без сомнения, впоследствии перепродал за дорогую цену другим узникам, а те в свою очередь, уходя, должны были ее оставить тюремному смотрителю. И я вслед за узниками направилась к темнице Сен-Жозеф. Но -- увы! Меня туда не пропускали: разрешение мое было годно только для "тюрьмы Затворниц". -- Какая потеря времени! воскликнула я со скорбью, -- сколько дней ещё придется провести, не видя тетушки! -- Действительно, я потеряла опять целых два вечера в прихожей Временной Комиссии, и третий также пропал бы даром, если бы мы не надоели строптивому привратнику, принимавшему нас. Видя огромное чисто ожидавших, он пошел, наконец, за Марино, чтоб очистить комнату; последовала столь же грозная сцена, как та, о которой я говорила. Я встала к сторонке, чтобы пропустить толпу, и выступила вперед последняя. "Ты опять здесь, сказал он нетерпеливо; -- что же тебе еще нужно?" При этом грозном голосе, я постаралась насколько возможно говорить тише и, извинившись перед ним за невольную назойливость, я рассказала ему про свою неудачу. "Гражданин, сжалься надо мной, я так долго не видала [121] тетушки! Вот уже три бесконечных дня, как я здесь ожидаю тебя!". И за эти слова, только за одни эти слова, он повел меня в свою канцелярию и подписал разрешение на вход в Сен-Жозеф. "Вот тебе, бери и беги", сказал он мне. С какой радостью я послушалась его! На другое утро я обняла тетушку.

Перемена эта была для нее несчастьем; это был опасный шаг вперед. Вдобавок, нужны были новые траты, чтоб приобрести себе друзей в Сен-Жозефе. Эта тюрьма, более отдаленная от нас, чем прежняя, делала сообщения еще более затруднительными. Одним словом, мне казалось теперь, что всякая надежда на освобождение исчезла безвозвратно. Я мечтала еще иногда об нем за затворами прежней тюрьмы; одна только тетушка не ожидала ничего хорошего.

В первое время заключения в новой темнице, когда арестантов было еще мало, раз как-то сторож, принявши тетушку за посетительницу, взял ее за руку, чтоб выпроводить за дверь. "Ах, зачем, зачем вы его не послушались!" воскликнула я в порыве неописанного горя. -- "Я плохо хожу, ответила она мне спокойно, -- и решительно никого здесь не знаю; куда же было мне идти? Меня бы опять схватили и стали бы обращаться со мной хуже прежнего, да и остальные заключенные могли бы пострадать от этого!"... Действительно, несколько дней спустя, из тюрьмы бежал вор, и суровые меры, принятые вследствие этого, отозвались на всех арестантах. Помимо строгого надзора, узницы подвергались еще худшим неприятностям в таком смешанном обществе; не совсем безопасно было прогуливаться по этому двору, куда выходили дышать зловонным воздухом вместе с героями больших дорог. В то время как вы предавались радости при виде голубого неба, эти молодцы очищали ваши карманы. Таким образом, тетушка моя лишилась своего бумажника. Я просто не могу и теперь еще надивиться этой утонченности, так ловко пущенной в ход для того, чтоб окончательно разорить нас.

Во время своего пребывания в тюрьме Затворниц, тетушка составила план удалить меня из Лиона. Не имея более никакой надежды за себя и вполне отрекшись от собственной жизни, она заботилась только о том, как бы спасти меня, и под предлогом важного дела, непременно требовавшего присутствия одной из нас в Париже, она старалась вынудить у меня обещание поехать с г-жей де-Плант, которая собиралась отправиться туда, как только будет освобождена. Но я не дала этого обещания. Мне не могло и придти на мысль покинуть тетушку; но, несмотря на мое сопротивление, она не отказалась от своего намерения, приводившего меня в отчаяние. Г-жа де-Плант, как я уже говорила, вышла замуж за офицера, который один только спасся во время убийств в Пьер-Сизе. Это обстоятельство делало ее положение очень опасным; но, несмотря [122] на это, она надеялась на освобождение, рассчитывая, вероятно, на чье-то покровительство; и тетушка моя, имевшая в виду только опасность моего пребывания в Лионе, сосредоточила все свои помысли на том, как бы ускорить мой отъезд; я тогда ровно ничего не знала о том, что порешили между собой эти две женщины, и избегала делать какие-либо вопросы по этому поводу; но Провидение, расстроив эти планы, избавило меня от несчастья оказать тетушке непослушание. Я не могла надивиться величию ее характера и в глубине души преклонялась перед этим полным самозабвением, перед этой самоотверженной любовью, которая старалась защитить и оградить меня от всех бедствий; перед этой любовью, которая говорила мне: "Лишь бы тебя спасти, а я не страшусь ни страданий, ни одиночества, ни смерти!" Но поездке этой не суждено было осуществиться. Г-жа до-Плант последовала за моей тетушкой на эшафот. Все же этот план занимал их обеих и сократил им в последнее время много печальных часов. Это было серьезное дело, драгоценная надежда как для той, которая мечтала о свободе, так и для другой, которая на краю могилы заботилась о спасении покидаемой ею сироты.

Кто но поймет тревог ее материнского сердца! Сама же я в то время но могла вообразить существование каких либо опасностей лично для себя. Я и не замечала, что число молодых девушек, приходивших навещать заключенных в темницу Затворниц, теперь значительно уменьшилось. Каждая мать, боясь подвергать свою дочь нескромным взглядам и дурному обращению людей, в чьих руках находилась власть, старалась держать ее вдали. Так, я не встречала более перед дверьми темницы своей подруги, Розы Миляне; тетушка моя, под влиянием подобных же опасений, хотела поступить так же, как другие; но она забывала, что все эти напуганные матери были здешние жительницы города и что они имели тысячу средств сообщения, не существовавших для пришельцев, какими здесь были мы. Если бы мое отсутствие необходимо было для спокойствия тетушки, я воздержалась бы от посещения ее, но продолжала бы заботиться о ней, насколько это мне было возможно. Ведь в ней была вся жизнь моего сердца, и разве я могла бы существовать вдали от нее? Страдая вблизи нее, я словно страдала вместе с ней и за нее. Эти долгие часы ожидания у тюремных ворот имели для меня своего рода прелесть Одна общая забота собирала всех этих женщин и детей, которых я видела здесь ежедневно. Мы все страдали за одно дело, одинаковое несчастие соединяло нас как бы в одну семью. Из мужчин кто скрывался, кто бежал; показывались одни лишь женщины, да дети, свято передававшие доверенные им важные тайны, которых никогда не выдавали. Не имея иной охраны, кроме невинности своей, им часто удавалось рассеять коварные замыслы злонамеренных людей. [123]

Дело в том, что в ребенке -- душа взрослого, и когда несчастья и испытания того требуют, она пробуждается.

Во время заключения тетушки в монастыре Затворниц, в Лион привели 32 человека из нашего города Мулена для казни. Впоследствии я сильно сожалела о том, что не постаралась тогда проникнуть к ним. Им было бы приятно увидеть свою землячку, хотя я была почти ребенком. Кто знает, что они могли бы доверить мне? Я имела сильное желание повидаться с ними, но не поддалась ему потому, что никого не знала в Роанской темнице, где они были заключены; я не смела делать таких попыток, через которые я рисковала лишить тетушку забот своих и ее единственной, хотя и слабой опоры.