Я поужинала у г-жи Миляне и переночевала в ее комнате. Когда я стала раздеваться, она заметила красную ленточку на моем корсете. "Александрина, что это у вас такое?" -- Это крест св. Луи, принадлежащий моему отцу. -- "Как! С ума вы что ли сошли, милый друг мой? И вы постоянно носите его?" -- Конечно! У меня остался только этот крест и я хочу сохранить его отцу. -- "А когда вы ходили в тюрьму?" -- Он всегда был на мне; отец своей кровью заплатил за него. -- "Александрина, пожертвуйте мне его. Если бы вас стали обыскивать, это могло бы подвергнуть вас опасности; вам пришлось бы, может быть, поплатиться за это жизнью; неблагоразумно так рисковать!". [146]
Мне было тяжело уступить ей, но я не могла долго противиться в виду благоразумной ее осторожности, ее дружбы и своей благодарности к ней. Я решилась расстаться с крестом и вручила ей свое сокровище.
В моем корсете хранились еще бумаги, тщательно запрятанные мной; они были доверены мне отцом и тетушкой ( они оба забыли, что в критическую минуту дали их мне спрятать. Я не нашла более верного места, как свой корсет, где они были зашиты. Тут же хранилось у меня прежде несколько бланков, подписанных де-Пресси и доверенных почему-то моему отцу; но от них я давно отделалась, понявши, какая опасность была связана с этим именем. -- Прим. автора.). Не получая более новых распоряжений, я осталась верна тем, которые были даны ими прежде. Пришлось отдать все это моей предусмотрительной покровительнице -- решение, тем более для меня тягостное, что это лишало меня еще одной заботы: я становилась все беднее в этом отношении.
На другой день я отправилась во Временную Комиссию для за свидетельствования моего паспорта. Эта обязанность была возложена на бывшего начальника муленского училища. Он всматривался в меня долго и пристально. "С каких пор ты занимаешься шитьем белья?" -- С тех пор, как я научилась шить у своей матери. -- Он больше ничего не сказал.
Возвратившись из Временной Комиссии, я собралась назад в Фонтэн; наше прощанье было самое нежное. Я расставалась с истинной благодетельницей, и г-жа Миляне была глубоко тронута моей участью. Она сама скоро должна была уехать из Лиона к своим детям, которые уже давно были перевезены в Швейцарию, где находились вне всякой опасности у одной из ее сестер, жившей в этой стране с того времени, как началась эмиграция.
В минуту разлуки г-жа Миляне вручила мне маленькую пачку немного обгорелых ассигнаций. "Возьмите -- сказала она мне; -- это бумажки, случайно уцелевшие от пламени, куда ваши несчастные земляки перед смертью бросили все, что имели. Кое-что было спасено, и я вручаю эти бумажки вам, как единственному лицу, могущему иметь притязание на них, потому что вы из того же города".
Этот деликатный способ оказать мне помощь тронул меня до глубины души; а когда я хорошенько раздумала, то еще более убедилась, что она просто воспользовалась ходившими в городе слухами, чтоб помочь мне в бедности. Как бы могли эти ассигнации попасть в ее руки? Я благословила ее всем сердцем и, очутившись снова в печальном одиночестве, направилась вместе с Сен-Жаном к Фонтэну, где должна была провести все остальное время до своего отъезда. [147]
Магдалина не могла утешиться при мысли о моем отъезде. Она не любила ни Сен-Жана, ни Канта, и рассказала мне про их интриги, имевшие целью помешать мне остаться в Фонтэне; она уверяла меня, что все их рассказы, передаваемые мне с тем, чтобы отклонить мое намерение ехать в Швейцарию, были крайне преувеличены, а частью даже сочинены ими самими. "И вот люди, с которыми вы собираетесь уезжать", говорила она мне. "Пока я думала, что это для вашего блага, я молчала; но они боятся только за себя. Оставайтесь с нами, мы любим вас, мы будем заботиться о вас". -- Магдалина, я должна исполнить волю тетушки. -- "Ах, ваша тетушка не думала, что вам придется плохо на вашей стороне; она желала вам добра, а ведь они хотят увезти вас туда только для того, чтобы не подвергнуть себя наказанию".
Я могла отвечать этой добрейшей девушке одними лишь слезами. Ее привязанность глубоко трогала меня, но не могла поколебать моей решимости. "Нечего делать! говорила она; но если вы будете несчастливы, напишите мне, -- я сумею пробрать ее к вам, я вас спасу и уведу назад к себе; пока я жива, здесь с вами не случится ничего дурного, и вы станете у нас дожидаться возвращения отца вашего. Он вернется сюда, будьте в этом твердо уверены". Добрая Магдалина! она так бы и сделала, как говорила, она была способна на это! Я могла только горевать вместе с не и оплакивать нашу разлуку, лишавшую меня такого преданного друга. Я провела еще несколько дней в Фонтэне; прекрасные, тихие дни, дни отдохновения после бури, когда набираешься новых сил перед новыми грозами.
Покончивши все свои дела, Сен-Жан и Канта пришли за мной и я распростилась с доброй семьей Шозьер. Печально было это прощанье. Никогда еще решение мое не имело такой важности, как теперь: оно повлияло на всю мою остальную жизнь.