Савелий Яковлевич, шлепая туфлями со сбитыми задниками, вошел в комнату. В его отполированной лысине отражался желтый абажур с лампочкой.
— Батюшки! — сказал он. — Вот, оказывается, где моя кастрюля! И стиральная доска Марьи Ивановны тут! Это что же, она вроде пианино служила? Хороши! На чужой собственности песенки наигрывают!
— А что же тут плохого? — упавшим голосом спросил Димка.
— Все плохо! — вдруг сказал Савелий Яковлевич, ладонью погладив свою лысину. — Во-первых, кастрюлю и стиральную доску из оркестра надо немедленно выкинуть, а во-вторых, я сейчас приду.
К удивлению всех ребят, а к Димкиному в особенности, Савелий Яковлевич принес из своей комнаты две расчески, старую балалайку и гармошку, на которых иногда поигрывал в зимние вечера.
— Теперь мой инструмент будет заглавный, — сказал он, усаживаясь с гармошкой перед ребятами, — а вы, значит, пособляйте. Ты на балалайке играешь? — обратился он к Сидорову.
— Играю.
— Бери ее. А ты, — сказал он Маркину, — трензель брось. Станешь дергать за гитарные басы. Это у нас как контрабас будет. Сможешь?
— Смогу. Только покажите, как.
— За показ деньги платят. Но вам уж по знакомству…