Рѣшивъ эти пункты ко всеобщему удовольствію, мы всѣ, участвующіе и неучаствующіе, ради опыта, усѣлись вокругъ огня въ дамской каютѣ. Скорѣй было темно, но кто-то замѣтилъ: "На морѣ, разумѣется, будетъ свѣтлѣе",-- предположеніе, которое мы всѣ, трудно сказать почему, подтвердили, дружно откликнувшись: "Разумѣется, разумѣется!" Мнѣ помнится также, что когда мы истощили новый предметъ утѣшенія, заключавшійся въ смежной съ нами дамской каютѣ, гдѣ можно будетъ сидѣть всегда, когда только захочется, и затѣмъ впали въ минутное молчаніе, кто-то изъ нашей компаніи сказалъ съ видомъ человѣка, сдѣлавшаго новое и пріятное открытіе:

-- А какой вкусный, кипящій кларэтъ будетъ у насъ здѣсь!...

Это, повидимому, сильно обрадовало всѣхъ насъ, какъ будто наша каюта могла придать кларэту особенное благовоніе и существенно улучшить его приготовленіе, рѣшительно невозможное гдѣ бы то ни было въ другомъ мѣстѣ.

Тутъ познакомились мы съ управительницей, дѣятельно занятой предъявленіемъ чистыхъ простынь и скатертей. Она доставала ихъ изъ самыхъ нѣдръ дивановъ и изъ вовсе неожиданныхъ ящиковъ такого замысловатаго устройства, что просто голова шла кругомъ при видѣ того, какъ она ихъ открывала одинъ за другимъ. Можно было дойти до окончательнаго сумасшествія, слѣдя за ея дѣйствіями: оказывалось, что каждый уголокъ, каждая штука мебели въ отдѣльности была кромѣ того еще чѣмъ-то другимъ,-- чистая ловушка и обманъ, просто мѣсто скрытаго склада. Такимъ образомъ диванъ ли, кресло ли -- они были прежде всего хорошими ящиками; видимое же ихъ назначеніе -- быть мебелью -- оказывалось совершенно безполезнымъ.

Да благословитъ Богъ эту управительницу за ея полный вымысла разсказъ о январскихъ путешествіяхъ! Да благословитъ ее Богъ за ея картинное воспоминаніе о поѣздкѣ прошлаго года, когда никто не былъ боленъ и когда всѣ танцовали съ утра до ночи, такъ что этотъ двѣнадцатидневный переѣздъ былъ обращикомъ чистой шалости, постояннаго восторга и веселой бодрости! Дай ей Богъ счастья за ея веселое личико и пріятный шотландскій языкъ, въ которомъ слышались родные, домашніе звуки для одного моего спутника! Пошли ей Господь всего хорошаго за ея предсказанія попутнаго вѣтра и хорошей погоды и за тысячи другихъ мелочей, свойственныхъ женской тонкости и хитрости, благодаря которымъ она такъ убѣдительно доказывала, что всѣ молодыя матери по сю сторону Атлантическаго океана, оставившія своихъ дѣтей по ту сторону его, были вѣдь очень близко отъ нихъ и даже просто имѣли ихъ подъ рукой!... Вѣдь только тѣмъ, кто не былъ посвященъ въ тайну морскаго переѣзда, онъ могъ казаться труднымъ и страшнымъ, для посвященныхъ же переѣздъ океана былъ совершенною шуткой, не стоящею ни малѣйшаго вниманія.

Каюта между тѣмъ сдѣлалась весьма благообразной, превратилась въ нѣчто обширное и вдобавокъ могла похвастать еще выпуклымъ окномъ, изъ котораго можно было любоваться моремъ. И вотъ мы пошли на палубу въ самомъ веселомъ расположеніи духа. Тутъ происходила такая суматоха, при видѣ которой сама кровь ускоряла свое движеніе и текла въ жилахъ какъ-то особенно весело въ это ясное морозное утро. Величавые корабли тихо разъѣзжали то внизъ, то вверхъ по рѣкѣ; маленькія лодочки шумливо плескались въ водѣ; множество народа стояло на пристани, глядя съ чѣмъ-то въ родѣ "страшнаго восторга" на легкое, всѣми прославленное, американское судно. Одна группа людей была занята "запасомъ молока", или, другими словами, на корабль вводили корову; другіе до самаго верха набивали погреба свѣжими припасами: мясомъ и овощами, поросятами, телячьими головами, говядиной, бараниной, телятиной и птицей разнаго вида и величины; третьи свертывали веревки и спускали тяжелые тюки внизъ и проч. и проч. Голова провіантмейстера, едва виднѣвшаяся изъ чудовищной груды поклажи пассажировъ, находилась въ высшей степени смущенія. Казалось, что всюду и всѣ были воодушевлены однимъ только дѣломъ -- приготовленіемъ къ этой великой поѣздкѣ. Вся эта оживленность, ясное солнце, свѣжій крѣпительный воздухъ, пѣнящееся море и тонкая бѣлая кора утренняго льда, рѣзко и весело хрустѣвшая подъ самою легкой поступью -- все это было неотразимо хорошо. И когда мы снова очутились на берегу и увидѣли на главной мачтѣ имя корабля, украшенное флагами яркихъ цвѣтовъ, а рядомъ съ ними развѣвающееся великолѣпное американское знамя съ его звѣздами и полосами,-- долгія три тысячи миль и еще болѣе долгіе шесть мѣсяцевъ отсутствія до того умалились и поблекли, что казалось, будто корабль ушелъ и снова вернулся, и настала ясная весна въ Кобургъ-докѣ въ Ливерпулѣ.

Я не справлялся у моихъ знакомыхъ медиковъ, что полезнѣе для морскаго плаванія: черепаха ли и холодный пуншъ съ шампанскимъ, кларэтомъ и всѣми другими легкими принадлежностями, находящимися обыкновенно въ неограниченномъ количествѣ при хорошемъ обѣдѣ, (особенно если завѣдываніе обѣдомъ предоставлено моему безкорыстному другу, мистеру Редлею, изъ гостиницы Адольфи),-- или же просто ломтики баранины со стаканомъ или двумя хереса; обо всемъ этомъ, повторяю, я не справлялся у медиковъ. Но вотъ мое собственное мнѣніе: благоразуменъ или неблагоразуменъ бываешь наканунѣ морскаго путешествія въ этихъ подробностяхъ, это -- предметъ не имѣющій никакой важности, такъ какъ, выражаясь общими словами, "все это приходитъ вѣдь къ одному и тому же концу". Будь это однако такъ или иначе, я знаю, во-первыхъ, что въ этотъ день обѣдъ былъ безспорно, хорошъ и даже превосходенъ: онъ заключалъ въ себѣ всѣ упомянутыя да еще и многія другія статьи, и мы отдали ему полную и должную справедливость; а во-вторыхъ -- то, что, за исключеніемъ безмолвныхъ намековъ на "завтра", мы проводили время очень пріятно и, соображая все, были довольно веселы.

Но вотъ настало и утро. Всѣ мы собрались за завтракомъ. Забавно было наблюдать, какъ всѣ усердно стремились предупреждать минуты молчанія и какъ удивительно старались казаться веселыми; но принужденная веселость каждаго члена нашего кружка такъ же мало походила на обычную веселость, какъ тепличный горошекъ (пять гиней за четверть) мало походитъ вкусомъ на тотъ, который выросъ на волѣ, подъ вліяніемъ росы, воздуха и дождя. Когда же часъ по полудни, часъ нашего отъѣзда, сталъ приближаться, эта говорливость начала стихать, несмотря на самыя отчаянныя усилія съ нашей стороны сдѣлать противное. Наконецъ мы сбросили съ себя всякую личину и открыто говорили о томъ, гдѣ мы будемъ въ этотъ самый часъ завтра, послѣ-завтра, на слѣдующій день и т. д.; тѣмъ лицамъ, которыя собирались вернуться въ этотъ вечеръ въ городъ, мы давали множество порученій и домой, и въ другія мѣста, и всюду,-- порученія, которыя непремѣнно должны быть исполнены какъ можно скорѣе, тотчасъ по приходѣ поѣзда въ Эстонъ-сквэръ. Порученія и воспоминанія до того набѣгаютъ въ минуту отъѣзда, что мы, все еще будучи заняты ими, совершенно незамѣтно оказались втиснутыми въ густую массу пассажировъ, друзей пассажировъ и поклажи пассажировъ. Одновременно всѣ прыгнули на палубу маленькаго пароходца, который, пыхтя и кряхтя, направился къ пакетботу, выбравшемуся еще вчера послѣ полудня съ верфи и теперь стоявшему на якорѣ въ рѣкѣ.

Но вотъ и пакетботъ. Всѣ взоры устремлены въ ту сторону, гдѣ онъ находится, едва видимый сквозь туманъ ранняго, зимняго, послѣобѣденнаго времени. Всѣ пальцы указываютъ одно и то же направленіе; шепотъ любопытства и восторженныя восклицанія: "какъ онъ красивъ, какъ великолѣпенъ!" -- слышатся со всѣхъ сторонъ. Даже лѣнивый джентльменъ съ шапкой на бекрень и руками въ карманахъ, такъ много утѣшившій насъ вопросомъ, обращеннымъ къ другому джентльмену: "и вы на ту сторону?" (какъ будто это перевозъ),-- даже и онъ снисходитъ до того, чтобы взглянуть на пакетботъ и одобрительно кивнуть головой, какъ бы говоря: "въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія". И самъ мудрый лордъ Бёрней не выражаетъ въ своемъ кивкѣ такъ много могущества, какъ этотъ чудакъ. Онъ совершилъ этотъ переѣздъ (что мы всѣ знали Богъ знаетъ почему) тринадцать разъ и безъ малѣйшаго приключенія. Есть еще тутъ закутанный съ ногъ до головы пассажиръ, на котораго всѣ мы покосились и нравственно попрали и затоптали его ногами за то, что онъ осмѣлился съ робкимъ любопытствомъ спросить: "давно ли бѣдный "Президентъ" {Имя корабля.} пошелъ ко дну?" Этотъ пассажиръ вступаетъ въ разговоръ съ лѣнивымъ джентльменомъ, съ слабою улыбкой замѣчая ему, что "вѣрно это очень крѣпкій корабль"; но тотъ, окинувъ его небрежнымъ взглядомъ, неожиданно и зловѣще отвѣчаетъ на вѣтеръ: "ему бы слѣдовало быть таковымъ". Послѣ такой фразы лѣнивый джентльменъ моментально падаетъ во всеобщемъ уваженіи и пассажиры, недовѣрчиво поглядывая на него, шепчутъ другъ другу, что онъ -- лжецъ и оселъ, однако никто ничего яснаго объ этомъ не знаетъ.

Но вотъ насъ быстро проводятъ вдоль пакетбота, огромная красная труба котораго бодро дымится, подавая пассажирамъ богатые обѣты серьезныхъ намѣреній. Ящики, чемоданы, мѣшки и шкатулки уже переданы съ рукъ на руки и съ неимовѣрною быстротой втащены на корабль. Щегольски одѣтые офицеры помогаютъ пассажирамъ входить на лѣсенку и торопятъ рабочихъ. Черезъ пять минутъ маленькій пароходецъ совершенно опустѣлъ, а пакетботъ осажденъ и переполненъ его бывшимъ грузомъ, который тотчасъ же проникаетъ во всѣ части корабля и цѣлыми дюжинами встрѣчается въ каждомъ углу и закоулкѣ: одни носятся съ своимъ багажомъ, въ то же время спотыкаясь за чужой; другіе покойно устраиваются въ чужой каютѣ, принимая ее за свою собственную, и затѣмъ производятъ страшную суматоху, когда приходится убираться изъ нея; третьи безумно стремятся отворить запертыя двери, или вламываются въ мѣста, откуда нѣтъ выхода; четвертые гоняютъ мѣшковатыхъ, съ всклокоченными волосами, слугъ туда и сюда, и на вѣтеръ, и на палубу, съ безтолковыми порученіями, невозможными для выполненія. Однимъ словомъ, всѣ производятъ самую неимовѣрную, самую необычайную кутерьму. Среди этой суматохи лѣнивый джентльменъ, у котораго повидимому нѣтъ не только багажа, но даже и друга, покуривая сигару, хладнокровно шагаетъ вдоль обуреваемой вѣтромъ палубы; а такъ какъ это беззаботное поведеніе снова возвышаетъ его въ мнѣніи интересующихся имъ лицъ, то всякій разъ, какъ онъ взглядываетъ на мачты, или за бортъ, или на палубу, всѣ они также смотрятъ туда, думая, не находитъ ли онъ чего-либо въ безпорядкѣ, и надѣясь въ то же время, что если дѣйствительно такъ, то, разумѣется, онъ потрудится сообщить объ этомъ.