Войдите на одну лѣстницу и вы увидите на полу едва прикрытыхъ лохмотьями негритянокъ въ холодѣ, голодѣ и нищетѣ. Поднимитесь еще выше съ неменьшею осторожностью, ибо тутъ всѣ ступеньки шатки, а есть и провалы, и вы найдете чердакъ подъ самою крышей, сквозь щели которой проникаетъ слабый свѣтъ.
Здѣсь горитъ очагъ и изъ каждаго угла, будто какія-то тѣни, къ нему ползутъ тощія, полунагія существа. Гдѣ собака бы не рѣшилась лечь, тамъ спитъ множество мужчинъ, женщинъ и дѣтей, заставляя крысъ на время уступить имъ свое мѣсто.
Здѣсь есть проходы и переулки съ грязью по самыя колѣна, есть здѣсь и комнаты въ подвальномъ этажѣ съ тою же нищетой и грубымъ убранствомъ. Полуразвалившіеся дома не могутъ скрыть того, что въ нихъ. Эти ужасныя мѣста -- притонъ воровъ и разбойниковъ, вмѣстилище всего гнуснаго, падшаго и развратнаго.
Нашъ проводникъ положилъ руку на дверную ручку "альмакка" и зоветъ насъ съ лѣстницы, ибо, чтобы пройдти въ эту комнату собранія фешенебельнаго общества Five Point'а, нужно сойдти нѣсколько ступеней внизъ.
Гайда!... Да хозяйка "альмакка" очень разживается!... Это веселая, толстая мулатка съ блестящими глазами, а на головѣ у ней платокъ самыхъ пестрыхъ цвѣтовъ. Хозяинъ разряженъ не менѣе ея; на немъ синяя жокетка, толстое золотое кольцо на мизинцѣ и золотая часовая цѣпочка вокругъ шеи. Какъ онъ радъ насъ видѣть!... Что намъ угодно?... Посмотрѣть на танцы?-- Это сейчасъ будетъ устроено.
Здоровенный черный скрипачъ и его другъ, играющій на тамбуринѣ, входятъ на возвышенное мѣсто, устроенное для оркестра, и начинаютъ играть оживленный мотивъ. Пять-шесть паръ выходятъ на середину, предводимыя негромъ, лучшимъ танцоромъ и забавникомъ общества. Онъ никогда не перестаетъ строить смѣшныя гримасы, ко всеобщему восторгу остальныхъ, которые то и дѣло зубоскалятъ, глядя на него. Между танцорками находятся двѣ молоденькія мулатки съ большими, черными, опущенными глазами и головой, убранной по примѣру хозяйки; онѣ имѣютъ или принимаютъ видъ застѣнчивый, какъ будто прежде никогда не танцевали, и держатся такъ, что кавалерамъ ихъ не видно ничего, кромѣ опущенныхъ рѣсницъ.
Танцы начинаются. Кавалеры и дамы отходятъ другъ отъ друга на возможно большее разстояніе и танцуютъ какъ-то вяло; но вотъ молодой герой выскакиваетъ на середину. Моментально и скрипачъ, и тамбуристъ, и танцы оживляются, всѣ хохочутъ, улыбается и хозяйка, оживляется и хозяинъ, и даже свѣчи горятъ веселѣе. Танцоръ вертится, перекидываетъ ногами, щелкаетъ пальцами, вертитъ глазами, то пляшетъ на цыпочкахъ, то на каблукахъ. Наконецъ, замучивъ окончательно свою даму и замучившись самъ, торжественно, среди грома рукоплесканій, онъ выбирается изъ толпы, чтобъ освѣжить себя какимъ-нибудь напиткомъ.
Воздухъ въ этомъ заведеніи, несмотря на удушливость, все-таки чище воздуха домовъ, выше описанныхъ.
Но вотъ мы и на улицѣ снова и свободно вдыхаемъ въ себя пріятную вечернюю прохладу. Опять проходимъ мы мимо "Могилы". Городская караульня составляетъ часть того же зданія. Посмотримъ ее, а затѣмъ -- домой, спать.
Что это?... Неужели людей, оскорбившихъ полицію, кидаютъ въ эти смрадныя норы? Неужели мужчины и женщины, виновность которыхъ еще не доказана, проводятъ всю ночь въ этой темнотѣ, тѣснотѣ и духотѣ? Эти грязные, скверные карцеры опозорили бы любое государство! Посмотри на содержащихся здѣсь ты, который наблюдаешь за ними день и ночь,-- видишь ли ты, что они такое? Знаешь ли ты, за что они сюда попали и какъ страдаютъ?