Я познакомился дорогой съ скромнымъ молодымъ квакеромъ, который началъ разговоръ съ того, что вѣжливымъ шепотомъ сообщилъ мнѣ, будто его дѣдъ былъ изобрѣтателемъ приниманія холоднаго костороваго масла. Я упоминаю объ этомъ, ибо предполагаю, что это первый случай, когда медицина послужила для завязки разговора.
Мы пріѣхали въ городъ поздно ночью. Прежде чѣмъ лечь спать, я выглянулъ изъ окна моей комнаты и увидалъ передъ собой красивое, бѣлое, мраморное зданіе, которое имѣло видъ привидѣнія, наводившаго страхъ. Я отнесъ мертвую тишину этого дома къ ночному времени и думалъ, проснувшись утромъ, увидѣть тамъ людей и движеніе. Но дверь была плотно затворена, тотъ же мрачный видъ и казалось, что въ его угрюмыхъ, мраморныхъ стѣнахъ только и могло найтись дѣло, что Донъ-Гусману. Я поспѣшилъ узнать имя и назначеніе этого дома и тогда мое удивленіе исчезло. Это была могила многихъ состояній, это былъ всѣмъ памятный банкъ Соединенныхъ Штатовъ.
Банкротство этого банка со всѣми его гибельными послѣдствіями навело уныніе на всю Филадельфію, но городъ еще работалъ и подъ этимъ гнетомъ. Разумѣется, онъ имѣлъ видъ скучный и не въ духѣ.
Это красивый городъ, но черезчуръ правильно-расположенный. Походивъ по немъ часа два, я готовъ былъ дать все на свѣтѣ за одну кривую улицу. Подъ квакерскимъ вліяніемъ Филадельфіи мнѣ казалось, что и мой воротникъ поднимается, борты моей шляпы врѣзаются въ голову, волосы сами собой приглаживаются, руки сами собой складываются крестомъ на груди, и невольно мнѣ приходило на умъ взять квартиру въ Маркъ-Лэнѣ, а не въ Маркетъ-Плэсѣ, и стараться составить большое состояніе хлѣбными спекуляціями.
Филадельфія очень хорошо снабжена свѣжей водой, которая всюду журчитъ и бьетъ. Мѣсто, откуда идетъ вода, находится на высотѣ, вблизи города и оно не только полезно, но и красиво. Здѣсь съ большимъ вкусомъ раскинутъ общественный садъ, который содержится въ отличномъ видѣ. Рѣка отведена въ этотъ пунктъ, а отсюда нѣсколько высокихъ резервуаровъ снабжаютъ водой, и очень дешево, всѣ этажи каждаго дома.
Въ Филадельфіи есть различныя общественныя учрежденія. Между ними превосходная больница -- квакерское заведеніе, но простирающее свои благодѣянія не на однихъ только сектантовъ; затѣмъ тихая, старая библіотека, названная въ честь Франклина; еще великолѣпная биржа, почтамтъ и т. д.
Больницѣ принадлежитъ картина Уеста, которая пріобрѣтена на доходъ съ капитала учрежденія. Содержаніе ея -- Спаситель исцѣляющій больныхъ, и это одно изъ лучшихъ художественныхъ произведеній. Высокая это или незначительная похвала -- зависитъ отъ вкуса читателя.
Я очень недолго оставался въ Филадельфіи, но насколько я видѣлъ общество, оно мнѣ очень понравилось. Говоря о его общихъ чертахъ, я готовъ сказать, что оно еще болѣе провинціально, чѣмъ бостонское или нью-йоркское. Близъ города существуетъ великолѣпное, неоконченное, мраморное строеніе для коллегіи Джирарда, основанное однимъ больнымъ, страшно богатымъ джентльменомъ этого имени, которое, если достроится согласно предположенному плану, будетъ, вѣроятно, самое богатое зданіе новаго времени. Но о завѣщаніи идетъ процессъ, а вслѣдствіе этого работы прекращены, такъ что и это зданіе, подобно многимъ предпріятіямъ Америки, будетъ окончено лишь со временемъ, а не теперь.
Въ предмѣстіи Филадельфіи есть большой тюремный замокъ, называемый Восточный Исповѣдникъ, выведенный потому-же плану, какъ и въ Пенсильваніи. Система здѣсь суровая, строгая; главная черта ея -- одиночное заключеніе. Я считаю эту систему по ея послѣдствіямъ жестокой и неправильной.
Я увѣренъ, что цѣль ея хорошая, что она желаетъ быть гуманной и милосердой, желаетъ полнаго исправленія преступника; но я убѣжденъ, что тѣ, которые приводятъ ее въ исполненіе, не знаютъ сами, чти творятъ. Думаю также, что мало людей способныхъ понять то огромное количество мученій и агоній, которыя это ужасное наказаніе, длящееся, годы, заставляетъ перестрадать заключенныхъ, и, догадываясь объ этомъ по ихъ лицамъ и предполагая то, что, по моему мнѣнію, они именно должны были перечувствовать, я еще болѣе увѣренъ, что-это слишкомъ глубокое страданіе, которому ихъ подвергаютъ и которое человѣкъ не имѣетъ права налагать на себѣ подобныхъ. Я полагаю, что это безмолвное и постоянное внутреннее мученіе хуже всякаго тѣлеснаго; а такъ какъ его слѣды и признаки не такъ видны, какъ знаки на тѣлѣ, потому что его раны не на виду и оно вырываетъ мало криковъ отчаянія,-- потому я еще болѣе осуждаю его, какъ тайное наказаніе, которое не будитъ и не ставитъ на ноги дремлющее человѣколюбіе. Нѣкогда я полагалъ, что еслибъ у меня была возможность сказать "да" или "нѣтъ", я позволилъ бы допросить человѣка и посадить на извѣстный срокъ въ одиночное заключеніе; но теперь я вижу, что я ни минуты не могъ бы быть спокоенъ, еслибы сдѣлался причиной, или даже просто далъ бы свое согласіе на заключеніе человѣка въ такую безмолвную, одиночную тюрьму.