Меня, сопровождали сюда два офицера, служившіе здѣсь, и я цѣлый день ходилъ отъ одного заключеннаго къ другому и говорилъ съ ними. Мнѣ любезно предоставили преимущества, какія только могли.
Ничего не было скрыто отъ меня, и что бы я ни спрашивалъ, мнѣ на все пріятно и откровенно отвѣчали. Порядкомъ, царствовавшимъ тамъ, нельзя достаточно нахвалиться, точно также не. можетъ быть сомнѣнія въ прекрасныхъ намѣреніяхъ всѣхъ прямо относящихся къ управленію заведеніемъ.
Между самымъ корпусомъ и тюремною стѣной находится обширный садъ. Войдя въ него черезъ калиточку, продѣланную въ массивныхъ воротахъ, мы прошли его вдоль и затѣмъ вошли въ большую комнату, изъ которой расходятся въ разныя стороны семь длинныхъ корридоровъ. По обѣимъ сторонамъ каждаго корридора множество дверей въ темницы, а на каждой изъ дверей стоитъ свой нумеръ. Надъ ними еще этажъ такихъ же корридоровъ и комнатокъ, но только меньшихъ размѣровъ. За то у каждаго заключеннаго тамъ двѣ такихъ комнатки, соединенныхъ дверью, чтобы было болѣе воздуха и чтобы заключенный не оставался безъ движенія.
Эти мрачные корридоры, этотъ грустный покой, эта ничѣмъ не нарушаемая тишина -- навели на меня ужасъ. Изрѣдка слышенъ глухой звукъ изъ каморки какого-нибудь одиночнаго ткача, или башмачника, но они заглушаются толстыми стѣнами и какъ будто еще увеличиваютъ, глубокую тишину. На голову преступника надѣваютъ черное покрывало, когда его везутъ сюда, а затѣмъ отводятъ его въ назначенную для него комнатку, изъ которой онъ ни разу не выходитъ, пока не пройдетъ срокъ его заключенія. Онъ никогда не слышитъ о женѣ и дѣтяхъ, о домѣ и друзьяхъ, о жизни или смерти ни единаго существа. Онъ видитъ тюремныхъ офицеровъ, но за этимъ исключеніемъ онъ никогда не видитъ лица и не слышитъ голоса человѣческаго. Это человѣкъ погребенный заживо. Со временемъ, черезъ годы, его отроютъ, но пока онъ мертвъ для всего. За исключеніемъ терзанія и ужаснаго отчаянія ему ничего нѣтъ. Его имя, его преступленіе и срокъ его страданій неизвѣстны даже сторожу, который приноситъ ему ежедневную пищу. Надъ дверью его стоитъ нумеръ, который записанъ въ книгѣ начальника тюрьмы, и -- вотъ единственный указатель существованія этого человѣка. Кромѣ этой страницы тюрьма не имѣетъ другихъ извѣстій о немъ; даже если ему предстоитъ здѣсь заключеніе на десять тяжелыхъ лѣтъ, онъ не имѣетъ возможности знать до самаго послѣдняго часа, въ какой части тюрьмы онъ находится, что за люди вокругъ него, есть ли въ долгія зимнія ночи люди близъ него, или же онъ находится въ какомъ-нибудь отдаленномъ углу зданія съ стѣнами и запорами, отдѣляющими его отъ ближайшаго соучастника этихъ уединенныхъ страданій. У каждой темницы двойная дверь: наружная -- крѣпкая дубовая, внутренняя -- рѣшетчатая, желѣзная, въ которой есть отверстіе и черезъ него-то подаютъ преступнику пищу. У него есть Библія, аспидная доска, грифель, карандашъ и, съ извѣстными ограниченіями, ему даютъ еще нѣкоторыя книги, перо, чернила и бумагу. Его бритва, тарелка, кружка и тазъ висятъ на стѣнѣ, или стоятъ на полкѣ. Свѣжая вода есть въ каждой комнаткѣ, и заключенный можетъ вволю ею пользоваться. На день его постель поднимается и повертывается къ стѣнѣ, чтобъ ему было просторнѣе въ комнатѣ. Тутъ его скамейка, станокъ и колесо; здѣсь онъ работаетъ, спитъ, просыпается, считаетъ годы, какъ они смѣняютъ другъ друга, и здѣсь же старѣетъ.
Первый изъ заключенныхъ, котораго я видѣлъ, сидѣлъ за работой у своего станка. Онъ уже находился здѣсь шесть лѣтъ и, кажется, ему оставалось еще три года. Онъ былъ заключенъ за укрывательство краденыхъ вещей, но даже и послѣ своего долгаго заключенія не признавалъ за собой вины и говорилъ, что съ нимъ поступили несправедливо. Это было его второе преступленіе. Онъ пересталъ работать, когда мы вошли, и снялъ свои очки. На всѣ предлагаемые вопросы онъ отвѣчалъ свободно, но послѣ странной паузы и тихимъ, задумчивымъ голосомъ. На немъ была бумажная шляпа собственнаго издѣлія, и онъ былъ доволенъ тѣмъ, что ее замѣтили. Изъ разныхъ кусочковъ и кончиковъ онъ соорудилъ нѣчто въ родѣ датскихъ стѣнныхъ часовъ, а бутылка отъ уксуса служила ему вмѣсто висячихъ гирь. Видя, что я заинтересовался этимъ произведеніемъ, онъ посмотрѣлъ на него съ большою гордостью и сказалъ, что онъ думаетъ о томъ, какъ бы его улучшить, и что съ помощью кусочка стекла и молотка онъ могъ бы въ скоромъ времени заставить ихъ даже бить. Онъ извлекъ нѣсколько краски изъ пряжи, которую работалъ, и нарисовалъ нѣсколько фигуръ на стѣнѣ; одну женскую надъ дверью называлъ "Лэди Озера". Онъ улыбнулся, когда я посмотрѣлъ на эти занятія, помогавшія ему убивать время; но когда я перевелъ глаза съ нихъ на него, я замѣтилъ, что губы его дрожали, а сердце сильно билось. Не знаю, какъ зашла рѣчь о томъ, что у него есть жена. На это онъ покачалъ годовой, отвернулся и закрылъ лицо руками.
-- Но вы уже привыкли,-- сказалъ одинъ изъ бывшихъ со мной офицеровъ.
Онъ отвѣтилъ со вздохомъ, который казался лишеннымъ всякой надежды:
-- О, да, да... Теперь я привыкъ.
-- И уже стали лучше, я полагаю?
-- Надѣюсь, да... Надѣюсь, могу сдѣлаться лучше.