Иду въ мужскую каюту. По тишинѣ, въ ней царствовавшей, я вообразилъ, что тамъ никого нѣтъ. Къ моему ужасу и смятенью я нахожу ее полною спящихъ людей во всевозможныхъ позахъ и положеніяхъ: спятъ на койкахъ, на креслахъ, на полу, на столахъ и особенно много около печи, моего заклятаго врага. Я дѣлаю еще шагъ впередъ и наступаю ногой прямо на лоснящееся лицо одного чернаго слуги, который свернувшись спитъ на полу. Онъ вскакиваетъ и слегка вскрикиваетъ (частью отъ боли, частью изъ предупредительности), шепчетъ мнѣ на ухо мое собственное имя и проводить меня къ моей койкѣ. Стоя возлѣ нея, я начинаю считать спящихъ пассажировъ и скоро дохожу до сорока; далѣе считать не стоитъ и я начинаю раздѣваться. Такъ какъ всѣ стулья заняты спящими, то я кладу свое платье на подъ, испачкавъ при этомъ, руки, ибо полъ здѣсь въ такомъ же положеніи, какъ и ковры въ Капитоліи, и по той же самой причинѣ. Раздѣвшись на половину, я влѣзаю на свою полку, взглядываю еще разъ на своихъ товарищей, спускаю занавѣсъ, поворачиваюсь къ стѣнѣ и засыпаю.
Я просыпаюсь въ то время, какъ снимаются съ якоря, такъ какъ, дѣло это не обходится безъ большаго шума. Только-что начинаетъ свѣтать. Всѣ просыпаются одновременно со мной. Нѣкоторые тотчасъ же понимаютъ, гдѣ они и что съ ними, а другіе съ удивленіемъ протираютъ себѣ глаза и осматриваются вокругъ. Нѣкоторые зѣваютъ, другіе охаютъ, почти всѣ харкаютъ и нѣкоторые начинаютъ вставать. Я также встаю, ибо, не побывавъ еще даже на воздухѣ, уже чувствую духоту каюты. Одѣвшись, я выхожу въ переднюю каюты, гдѣ меня брѣетъ цирюльникъ, и затѣмъ умываюсь. Приборъ для умыванья и одѣванья для пассажировъ состоитъ изъ двухъ полотенецъ, трехъ маленькихъ деревянныхъ тазиковъ, боченка воды и кружки, чтобы доставать ее, зеркала величиной въ шесть квадратныхъ дюймовъ, кусочка желтаго мыла для рукъ, щетки и гребенки для головы и ничего для зубовъ. Кромѣ меня всѣ употребляютъ эти самыя щетку и гребенку. Всѣ съ удивленіемъ смотрятъ, на то, что я употребляю свои собственныя, а двухъ или трехъ джентльменовъ очень тянетъ посмѣяться надо мной за эти предразсудки, но они удерживаются. Окончивъ свой туалетъ, я отправляюсь на палубу, чтобы часа два походить тамъ. Солнце встаетъ восхитительно. Мы проѣзжаемъ мимо Монъ-Вернона, гдѣ похороненъ Вашингтонъ. Рѣка широка и быстра; берега ея очаровательны. Съ каждою минутой наступающій день становится все великолѣпнѣе.
Въ восемь часовъ мы всѣ завтракаемъ въ каютѣ, гдѣ я провелъ ночь, но гдѣ теперь всѣ окна и двери открыты и воздухъ довольно свѣжъ. Въ отправленіи стола не замѣтно поспѣшности, или жадности. Сравнительно съ нашими завтраками во время путешествій, здѣшній завтракъ продолжительнѣе, но за то здѣсь болѣе порядка и вѣжливости.
Вскорѣ послѣ девяти часовъ мы доѣзжаемъ до гавани Потомака, гдѣ сходимъ съ парохода, и здѣсь-то и начинается самая своеобразная часть путешествія. Семь дилижансовъ приготовлены для пассажировъ. Нѣкоторые изъ кучеровъ черные, другіе бѣлые. Въ каждомъ дилижансѣ по четыре лошади; нѣкоторыя изъ нихъ въ сбруѣ, другія безъ сбруи. Пассажиры сходятъ съ парохода и садятся въ дилижансы; багажъ сложенъ въ трескучія телѣги; лошади испуганы и съ нетерпѣніемъ ждутъ минуты, чтобы тронуться; черные кучера болтаютъ съ ними, какъ какія-то обезьяны, а бѣлые кучера гукаютъ на нихъ, какъ какіе-то погонщики, ибо главныя, достоинства здѣшнихъ конюховъ заключаются въ томъ, чтобы производить какъ можно больше шума. Здѣшніе дилижансы похожи на французскіе, но далеко не такъ хороши. Вмѣсто рессоръ они висятъ на толстѣйшихъ ремняхъ. Они почти всѣ одинаковы и походятъ на качели, которыя встрѣчаются на англійскихъ ярмаркахъ, но только съ крышей, поставленныя на дроги съ колесами и украшенныя разрисованными занавѣсками. Они покрыты грязью съ верху до низу, а съ тѣхъ поръ, какъ они сдѣланы, вѣроятно ихъ никогда не мыли.
На билетахъ, полученныхъ нами на пароходѣ, стоитъ No 1, стало-быть мы принадлежимъ къ дилижансу нумеръ первый. Я бросаю свое платье пока на крышу и усаживаю въ дилижансъ мою жену и ея горничную. Нужно сдѣлать только одинъ шагъ съ земли, чтобы подняться въ дилижансъ, но шагъ этотъ будетъ съ цѣлыхъ полтора аршина, и обыкновенно дамы входятъ при помощи стула; если же стула нѣтъ, то онѣ предаются на волю Провидѣнія. Въ дилижансѣ помѣщаются девять человѣкъ и мѣста идутъ отъ одной двери къ другой тамъ, гдѣ въ Англіи у насъ ноги, такъ что вылѣзаніе изъ экипажа не менѣе трудно влѣзанья туда. Пассажиръ только одинъ, и сидитъ онъ на козлахъ экипажа. Пассажиръ этотъ -- я. Пока багажъ привязываютъ наверху весь въ кучу, я дѣлаю свои наблюденія надъ нашимъ возницей.
Онъ -- негръ и очень черный. На немъ грубое платье цвѣта смѣси перца съ солью, очень испачканное и заплатанное (особливо на колѣняхъ), сѣрые чулки, громадные, изъ желтой кожи, башмаки и короткіе штаны. На немъ двѣ перчатки: одна цвѣтная шерстяная, другая кожаная. У него очень короткій кнутъ, сломанный по срединѣ и связанный веревочкой. На немъ низкая, съ широкими полями черная шляпа, дѣлающая его слегка похожимъ на англійскаго кучера. Но въ то время, какъ я произвожу свои наблюденія, кто-то власть имѣющій кричитъ: "Трогай!" Впереди ѣдетъ почтовый вагонъ, а за нимъ всѣ дилижансы съ нумеромъ первымъ во главѣ. Дорогой, всякій разъ, какъ англичанинъ закричалъ бы All right! {All right значитъ -- все вѣрно. }, американецъ кричитъ Goahead! {Goahead значитъ -- ступай впередъ.}, и восклицанія эти нѣкоторымъ образомъ выражаютъ характеръ обѣихъ націй.
Первыя полмили нашего путешествія мы ѣхали мостомъ, устроеннымъ изъ положенныхъ на двухъ параллельныхъ бревнахъ досокъ, которыя скакали и прыгали подъ колесами, шлепая по водѣ, Въ рѣкѣ глинистое дно, да еще все въ ямахъ, такъ что лошади то и дѣло обрываются, ныряютъ въ нихъ.
Но мы пробираемся даже и тутъ и доѣзжаемъ наконецъ до настоящей дороги, которая вся состоитъ изъ топей, болотъ и дресвяныхъ ямъ. Передъ нами ужасное мѣсто; черный нашъ возница вертитъ глазами, широко раскрываетъ ротъ и глядитъ впередъ, какъ бы говоря: "Мы часто дѣлывали это прежде, но теперь кажется потерпимъ крушеніе". Онъ дергаетъ возжами и стучитъ каблуками о грязную доску подъ ногами (разумѣется, сидя на мѣстѣ). Мы доѣзжаемъ до страшнаго мѣста и погружаемся въ грязь до самыхъ оконъ дилижанса, наклоняемся на одну сторону подъ угломъ въ сорокъ пять градусовъ и застреваемъ въ такомъ положеніи. Внутри раздаются громкіе крики, карета останавливается, лошади барахтаются; всѣ остальные шесть, дилижансовъ останавливаются также, запряженныя въ нихъ двадцать четыре лошади также барахтаются, но больше ради компаніи и по симпатіи къ нашимъ лошадямъ; затѣмъ происходитъ слѣдующее:
Черный возница (къ лошадямъ).-- Ги!
Лошади ни съ мѣста. Внутри опять кричатъ.