"Это можетъ быть удобнымъ для васъ,-- разумѣется, можетъ; но это неудобно для меня,-- да... Это можетъ нравиться людямъ съ Востока и изъ Бостона, но мнѣ это никакъ не можетъ нравиться; не можетъ быть и иного истолкованія насчетъ этого обстоятельства, такъ я вамъ прямо и говорю это. Я изъ темныхъ лѣсовъ Миссисипи и когда солнце свѣтитъ, то оно свѣтитъ и мнѣ. Оно не мерцаетъ тамъ, гдѣ живу я,-- нѣтъ. Я смуглый житель лѣсовъ -- вотъ кто я. Я не какой-нибудь Джонни-кэкъ {Презрительное названіе, не переводимое на другой языкъ.}. На моей родинѣ люди не нѣжнаго сложенія,-- мы всего скорѣе народъ грубый. Я очень радъ, если это нравится людямъ съ Востока и изъ Бостона, но я вовсе не человѣкъ ихъ воспитанія и вовсе не раздѣляю ихъ вкусовъ,-- нѣтъ. Общество это нуждается еще въ нѣкоторомъ устройствѣ,-- да. Я не по плечу имъ,-- нѣтъ. Я не могу имъ нравиться, никакъ не могу! Вотъ что все это вмѣстѣ взятое означаетъ; можетъ-быть я говорю нѣсколько рѣзко, по-горски, но это такъ".
Послѣ каждой такой короткой фразы онъ повертывался на каблукахъ и шелъ по другому направленію, снова останавливаясь и снова повертываясь при окончаніи старой и при началѣ новой фразы.
Не знаю, что угрожающаго заключали въ себѣ слова смуглаго жителя лѣсовъ, но я видѣлъ, что всѣ пассажиры глядѣли на него съ восхищеніемъ, смѣшаннымъ съ ужасомъ, и что вслѣдъ за его рѣчью барку повернули снова къ пристани, гдѣ и ссадили большую часть піонеровъ.
Когда мы снова тронулись съ мѣста, самые отважные на баркѣ, видя улучшеніе своей участи, осмѣлились заявить жителю лѣсовъ свою признательность, на что этотъ джентельменъ, все еще продолжая ходить взадъ и впередъ, махнулъ рукой и сказалъ:
-- Нѣтъ, вы не можете быть признательны мнѣ. Вы не люди моего закала. Вы можете дѣйствовать сами за себя. Я первый началъ, а вы можете слѣдовать моему примѣру. Я вѣдь не Джонни-кэкъ. Я изъ темныхъ лѣсовъ Миссисипи...-- И онъ продолжалъ говорить въ томъ же духѣ, какъ и сначала.
Въ благодарность за услугу, оказанную имъ всему обществу, всѣ мы единодушно предложили ему на ночь вмѣсто постели столъ. Должно прибавить, что каждый вечеръ у пассажировъ происходили отчаянные споры изъ-за столовъ. Точно также въ продолженіе всей дороги мы уступали ему лучшее мѣсто у огня, гдѣ онъ и сидѣлъ все время путешествія, ничего не дѣлая и не говоря ни слова, какъ это казалось мнѣ до тѣхъ поръ, пока мы не пристали къ берегу. Тутъ среди шума и всеобщей суматохи при переправкѣ багажа на берегъ я разслыхалъ, какъ онъ бормоталъ себѣ подъ носъ:
"Нѣтъ, я не Джонни-кэкъ,-- нѣтъ. Я житель темныхъ лѣсовъ Миссисипи,-- да".
Изъ этого я заключаю, что, вѣроятно, онъ все время не переставая твердилъ эти слова; впрочемъ клятвенно я не могу подтвердить справедливость моего предположенія, будь это хотя по приказанію нашей королевы.
Такъ какъ мы не добрались еще до Питсбёрга, то я и позволю себѣ сдѣлать небольшое замѣчаніе о завтракѣ, бывшемъ однимъ изъ самыхъ непріятныхъ обстоятельствъ того дня. Къ запаху всевозможныхъ, уже описанныхъ мною, кушаній примѣшалась еще нестерпимая вонь отъ виски, водки и рома съ примѣсью запаха затхлаго табаку. Большая часть пассажировъ не очень заботились о чистотѣ своего бѣлья: оно у нихъ было такъ же желто, какъ пятна отъ слюны, производимой жеваньемъ табаку. Въ атмосферѣ же каюты носился тяжелый духъ отъ тридцати только-что убранныхъ постелей, живымъ напоминаніемъ о которыхъ служила намъ часто появлявшаяся на столѣ дичь, не упомянутая въ прейскурантѣ барки. Несмотря однако на всѣ эти странности, имѣвшія для меня все-таки нѣкоторый интересъ, въ способѣ нашего путешествія было много такого, что мнѣ нравилось и о чемъ я и теперь вспоминаю съ удовольствіемъ. Мнѣ было довольно пріятно даже полуодѣтымъ бѣгать изъ каюты на палубу въ пять часовъ утра, черпать холодную воду и обливать ею свою разгоряченную голову. Послѣ этого быстрая и бодрая прогулка передъ завтракомъ по узкой палубѣ, когда каждая жилка, казалось, билась здоровьемъ, также доставляла мнѣ не малое наслажденіе. Великолѣпіе ранняго утра, тихое колыханье барки, когда, лежа на палубѣ, любуешься синимъ небомъ, ея неслышныя движенія ночью мимо нахмуренныхъ горъ съ темными деревьями, а иногда на вершинѣ съ яркимъ краснымъ костромъ, вокругъ котораго, вѣроятно, лежали невидимые для насъ люди; блестящія звѣзды на темномъ сводѣ неба, тишина, невозмущаемая ни шумомъ колесъ, ни другимъ какимъ-нибудь постороннимъ звукомъ -- все это не могло не составлять для меня предметовъ для восхищенія.
Затѣмъ мы проѣзжали мимо оригинально-длинныхъ строеній, разбросанныхъ домиковъ, различныхъ фабрикъ, полныхъ для иностранца занимательности. Далеко предъ нами виднѣлись съ простыми наружными глиняными печами хижины, хлѣва для свиней, почти ничѣмъ не отличавшіеся отъ жилищъ самихъ хозяевъ, въ окнахъ разбитыя стекла, заткнутыя старою шляпой, или тряпкой, или заклеенныя бумагой, несложная, состоящая изъ горшковъ и кадушекъ домашняя утварь и выставленная просто-на-просто подъ открытымъ небомъ. По полямъ, засѣяннымъ пшеницей, во множествѣ были разбросаны торчащіе пни, которые на путешественника производили далеко не радостное впечатлѣніе, точно также какъ и топи и болота, покрытыя тощимъ кустарникомъ и гнилыми деревьями. Грустно и тяжело было проѣзжать тамъ, гдѣ новые поселенцы для очистки мѣста, чтобы строить свои жилища, выжгли огромныя вѣковыя деревья, изувѣченные остовы которыхъ какъ трупы валялись тамъ и сямъ, разбросанные по землѣ, а какое-нибудь гигантъ-дерево какъ руки простирало свои корявыя вѣтви, какъ бы призывая проклятіе на враговъ, уничтожавшихъ его товарищей. Иногда путь нашъ лежалъ черезъ похожую на горную дорогу Шотландіи уединенную тѣснину, сверкавшую и блестѣвшую при лунномъ сіяніи и до того сжатую крутыми скалами, какъ будто инаго проѣзда кромѣ того, по которому ѣхали мы, здѣсь и быть не могло. Иногда утесъ скрывалъ отъ насъ луну, и барка наша, закутанная въ совершенную мглу, въѣзжала въ его темный, густой сумракъ.