Съ наступленіемъ ночи мы достигли перваго ряда холмовъ, отроговъ Аллеганскихъ горъ, и мѣстность доселѣ однообразная перешла въ болѣе красивую и занимательную. Послѣ сильнаго и продолжительнаго дождя съ вымокшей земли поднимался паръ, а кваканье лягушекъ (до того громкое, что трудно было повѣрить, что это точно лягушки производили такой шумъ) отдавалось у насъ въ ушахъ, точно милліоны сказочныхъ повозокъ съ колокольчиками ѣхали все время по воздуху наравнѣ съ нами. Хотя небо и было еще покрыто тучами, но луна тѣмъ не менѣе свѣтила; когда мы переѣхали рѣку Сусквеганну (черезъ которую построенъ необыкновенный деревянный мостъ съ двумя галлереями, такъ что два экипажа могутъ безъ труда разъѣзжаться при встрѣчѣ), мѣстность приняла дикій и вмѣстѣ съ тѣмъ величественный характеръ.
Я уже упоминалъ о моемъ безпокойствѣ насчетъ того, гдѣ размѣстятъ всѣхъ насъ спать на ночь, и теперь, оставаясь въ томъ же тревожномъ состояніи духа, часовъ около десяти вечера я сошелъ внизъ. Здѣсь я увидалъ, повѣшенныя въ три ряда по обѣ стороны каюты, полки, назначенныя вѣроятно для книгъ небольшаго формата. Присматриваясь съ большимъ вниманіемъ къ этой выдумкѣ (удивляясь такимъ литературнымъ приготовленіямъ въ такомъ мѣстѣ, какъ наша барка), я открылъ на каждой полкѣ родъ микроскопической простыни и одѣяла; тутъ только сталъ я смутно догадываться, что библіотека будетъ состоять изъ самихъ пассажировъ, что это именно ихъ и сбираются убрать и размѣстить по полкамъ вплоть до утра.
Окончательному заключенію моихъ размышленій помогли сами пассажиры. Нѣкоторые изъ нихъ обступили хозяина лодки и со всѣми треволненіями и страстями игроковъ въ выраженіи лица вынимали жребій; между тѣмъ какъ другіе съ небольшими картонными билетиками въ рукахъ глядѣли по полкамъ, разыскивая соотвѣтствующіе ихъ билетикамъ нумера. Какъ только какой-нибудь джентльменъ находилъ свое мѣсто, онъ тотчасъ же завладѣвалъ имъ, раздѣвался и вползалъ въ него. Быстрота, съ которою взволнованный игрокъ превращался въ спящаго и храпящаго человѣка, была однимъ изъ самыхъ удивительныхъ случаевъ, которые мнѣ когда-либо приходилось наблюдать. Что же касается дамъ, то онѣ уже давно улеглись по своимъ постелямъ за краснымъ занавѣсомъ, тщательно задернутымъ и сколотымъ по срединѣ булавкой; но такъ какъ намъ былъ слышенъ малѣйшій шорохъ или вздохъ за занавѣсомъ, то, несмотря на царствовавшую теперь тишину въ дамскомъ отдѣленіи, мы живо сознавали ихъ близкое сосѣдство. Благодаря любезности одного вліятельнаго здѣсь лица, мнѣ дали полку въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ другихъ и ближе къ красному занавѣсу. Поблагодаривъ его за внимательность ко мнѣ, я направился къ своей полкѣ. Измѣривъ ее, я нашелъ, что шириной она какъ разъ равна листу обыкновенной почтовой бумаги фабрики Бата. Сперва я былъ въ большомъ раздумьи, какъ взобраться мнѣ на мою полку; но такъ какъ она оказалась самой нижней, то я предпочелъ лечь на полу и тотчасъ же тихонько вкатился подъ полку и улегся тамъ, рѣшившись провести въ этомъ положеніи, что бы тамъ ни случилось, всю ночь. Къ счастью, я повернулся на спину какъ разъ въ ту минуту, когда это было нужно, и страшно испугался, увидавъ надъ собой оттянутый на полъ-ярда мѣшокъ. Я тотчасъ же догадался, что на верхней полкѣ надо мной помѣщался очень тяжеловѣсный джентльменъ, котораго, вѣроятно, тонкія веревки не выдержатъ и онъ, грохнувшись, задушитъ меня. Тутъ не могъ я не подумать о горѣ моей жены и семьи, еслибы это случилось. Не имѣя возможности встать безъ большихъ физическихъ усилій, которыя непремѣнно произвели бы шумъ, испугали бы дамъ, а также не зная куда дѣться, еслибъ удалось уйти съ своего мѣста, я закрылъ глаза, чтобы не видать угрожающей мнѣ опасности, и остался тамъ, гдѣ былъ.
Что замѣчательно въ людяхъ, путешествующихъ въ такихъ лодкахъ, это то, что они или до того безпокойны, что вовсе не спятъ, или же они харкаютъ и во снѣ, смѣшивая сонъ съ дѣйствительностью. Всю ночь и каждую ночь на этомъ каналѣ происходила цѣлая буря плевковъ; однажды мой сюртукъ попалъ въ поднятый пятью джентльменами ураганъ, который двигался вертикально, строго исполняя теорію Рейда о законѣ бурь; на слѣдующее утро я былъ принужденъ разложить мое пострадавшее платье на палубѣ и долго оттирать его свѣжею водой до тѣхъ поръ, пока оно не стало годнымъ для того, чтобы надѣть его.
Мы всѣ встали между пятью и шестью часами утра; нѣкоторые пошли на палубу, чтобы дать время убрать полки, между тѣмъ какъ другіе собрались вокругъ печи, грѣясь у только-что зажженнаго огня и покрывая рѣшетку камина вольною данью плевковъ, на которые они были такъ щедры и въ продолженіе всей ночи. Принадлежности для умыванья здѣсь были тѣ же самыя, что и вышеописанныя. Тутъ висѣлъ на цѣпочкѣ оловянный ковщикъ, которымъ каждый джентльменъ, считающій нужнымъ умыться (нѣкоторые были выше этой слабости), черпалъ грязную воду изъ канала и вливалъ ее въ оловянный тазикъ; было здѣсь и полотенце. Въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ хлѣбомъ, сыромъ, бисквитами висѣли на гвоздикѣ общественная щетка и гребенка.
Въ восемь часовъ полки были сложены и убраны, столики составлены вмѣстѣ и всѣ сѣли за чай, кофе, хлѣбъ, масло, семгу, селедецъ, печенку, жареные ломтики, картофель, соленье, ветчину, рубленное мясо, черный пуддингъ, сосиски,-- все по-прежнему отъ начала до конца. Какъ только джентльменъ послѣдовательно истреблялъ свою порцію чая, кофе, хлѣба, масла, семги, селедца, печенки, жареныхъ ломтиковъ, картофеля, соленья, ветчины, рубленнаго мяса, чернаго пуддинга и сосисекъ, то вставалъ и уходилъ. Когда всѣ покончили съ ѣдой, то все было убрано и одинъ изъ слугъ, появившись въ качествѣ цирюльника, выбрилъ всѣхъ, кто этого желалъ; остальные же пассажиры или слѣдили за его дѣйствіями, или же зѣвали за газетами. Обѣдъ оказался повтореніемъ завтрака, только безъ чая и кофе, а ужинъ и завтракъ были тождественны.
Въ числѣ пассажировъ на лодкѣ находился одинъ бѣлокурый, румяный джентльменъ въ платьѣ цвѣта смѣси перца съ солью,-- самая любопытная особа, которую только можно себѣ вообразить. Говорилъ онъ не иначе, какъ вопросительно; онъ былъ рѣшительно воплощенный вопросъ. Сидѣлъ ли онъ, ходилъ ли онъ, гулялъ ли онъ, былъ ли онъ за столомъ, у него постоянно стояло два вопроса въ глазахъ, два въ его треугольныхъ ушахъ, два же во вздернутыхъ кверху носѣ и подбородкѣ, по крайней мѣрѣ съ полдюжины вопросовъ виднѣлось у него на углахъ рта, а самый большой вопросъ выражался въ его волосахъ, шаловливо-зачесанныхъ со лба назадъ, въ видѣ большаго пучка льна. Каждая пуговица его платья казалось говорила: "а что это такое?-- Что вы сказали?-- Повторите-ка это еще разъ, а?..." Онъ всегда бодрствовалъ, подобно заколдованной принцессѣ, которая довела своего мужа до неистовства; всегда тревожный, всегда жаждущій отвѣтовъ, постоянно ищущій чего-то и не находящій искомаго -- вотъ каковъ былъ онъ, и я полагаю, что въ мірѣ не существовало еще никогда болѣе любопытнаго человѣка. У меня былъ въ то время мѣховой плащъ и прежде даже, чѣмъ мы тронулись съ мѣста, любопытный джентльменъ уже распрашивалъ меня о немъ, когда и гдѣ я его купилъ, изъ какого онъ мѣха, какого онъ вѣса и что стоилъ онъ мнѣ. Затѣмъ онъ обратилъ свое вниманіе на мои часы и спросилъ, сколько я заплатилъ за нихъ, французскіе ли они, гдѣ и какъ я ихъ пріобрѣлъ и вѣрны ли они, и гдѣ дырочка для завода, и въ какое время я завожу ихъ, утромъ или вечеромъ, и забывалъ ли я когда-нибудь ихъ заводить, а если забывалъ, то что дѣлалось съ ними въ такомъ случаѣ?... Спрашивалъ онъ меня, откуда я ѣду и куда я направляюсь теперь, куда я поѣду послѣ этого; видѣлъ ли я президента, что говорилъ онъ, и что говорилъ я; что сказалъ онъ послѣ того, какъ я сказалъ то-то и то-то... "А?-- Ну, да отвѣчайте"!... Видя, что ничѣмъ не удовлетворишь его любознательности, я сталъ уклоняться отъ отвѣтовъ послѣ двухъ-трехъ вопросовъ съ его стороны и намѣренно сказалъ, что не умѣю назвать мѣха, изъ котораго сдѣланъ мой плащъ. Не знаю, вслѣдствіе ли этого отвѣта, но плащъ мой чрезвычайно пришелся ему по сердцу; онъ постоянно ходилъ возлѣ меня, когда я гулялъ по палубѣ, и слѣдовалъ по моимъ пятамъ всюду, чтобы разглядѣть получше заинтересовавшій его плащъ, и даже часто пускался за мною въ самые узкіе проходы, рискуя собственною жизнью изъ-за того только, чтобы провести рукою по плащу, по шерсти и противъ нея.
Еще была у насъ оригинальная личность на баркѣ, только совершенно въ другомъ родѣ. Это былъ худощавый, среднихъ лѣтъ и средняго роста, человѣкъ; на немъ было платье коричневаго цвѣта, какого мнѣ прежде никогда не приходилось видѣть. Въ началѣ путешествія онъ былъ очень тихъ и право, кажется, что я даже не замѣтилъ его до тѣхъ поръ, пока обстоятельства не выдвинули его впередъ, какъ это всегда случается съ великими людьми. Вотъ въ немногихъ словахъ то, что сдѣлало его извѣстнымъ.
Каналъ доходилъ до половины горы, гдѣ, разумѣется, и прекращался; пассажировъ переправляютъ въ экипажахъ на ту сторону горы, гдѣ начинается другой каналъ и гдѣ ихъ ожидаетъ новая барка, вѣрный сколокъ съ первой. Есть два способа сообщенія по каналу въ баркахъ: одинъ изъ нихъ называется нарочнымъ, а другой, болѣе дешевый -- піонернымъ. Піонерный первый приходитъ къ горѣ и дожидается здѣсь нарочнаго, и затѣмъ пассажиры и того и другаго одновременно перевозятся черезъ гору.
Мы принадлежали къ нарочному поѣзду; но когда, переѣхавъ гору, мы добрались до второй барки, владѣльцы ея вздумали помѣстить на нее піонеровъ, такъ что насъ оказалось по крайней мѣрѣ человѣкъ сорокъ пять и прибавленіе такой массы новыхъ пассажировъ вовсе не обѣщало намъ возможности покойнаго сна ночью. Какъ обыкновенно бываетъ въ такихъ случаяхъ, наши всѣ ворчали на такой образъ дѣйствія, но тѣмъ не менѣе не препятствовали нагруженію барки всѣмъ піонернымъ грузомъ. Мы было даже тронулись съ мѣста. Еслибъ это было въ Англіи, то я всѣми силами воспротивился бы такому произволу со стороны владѣльцевъ барки, но здѣсь, будучи иностранцемъ, я молчалъ. Не такъ поступилъ описанный мною пассажиръ. Онъ протолкался сквозь густую толпу пассажировъ на палубѣ (почти всѣ мы въ это время находились тамъ) и, не обращаясь ни къ кому въ особенности, произнесъ слѣдующую рѣчь: