"Вѣстникъ" стоялъ между многосильными пароходами, скученными у возвышенной пристани, и съ высокаго противоположнаго берега казался просто маленькою моделью. На немъ было человѣкъ сорокъ пассажировъ, не считая болѣе бѣдныхъ, имѣвшихъ мѣста на нижней палубѣ; вскорѣ послѣ нашего пріѣзда онъ тронулся въ путь.
Намъ дали маленькую каюту рядомъ съ дамской. Безъ сомнѣнія, помѣщеніе наше заключало много для насъ пріятнаго, тѣмъ болѣе, что оно находилось въ задней части корабля, гдѣ многіе, знакомые съ здѣшними пароходами, совѣтовали намъ держаться, такъ какъ при взрывахъ обыкновенно всего болѣе страдаютъ переднія части парохода. Такая предосторожность была вовсе не лишнею, ибо множество несчастныхъ случаевъ подтверждали это мнѣніе во время нашего пребыванія въ Америкѣ. Не считая уже отраднаго сознанія безопасности, для насъ было большимъ наслажденіемъ имѣть какія бы то ни было мѣста, лишь бы находиться однимъ; у всѣхъ же маленькихъ каютъ, въ томъ числѣ и у нашей, было двѣ двери: одна вела въ дамскую каюту, а другая въ открытую галлерею, куда рѣдко выходили другіе пассажиры и гдѣ мы могли спокойно сидѣть и любоваться видами; вслѣдствіе всѣхъ этихъ обстоятельствъ мы и заняли съ особеннымъ удовольствіемъ нашу новую квартиру.
Если туземные, т. е. американскіе, пароходы мало похожи на тѣ, которые мы привыкли видѣть у себя, то западные еще болѣе чужды тому понятію, которое мы составили себѣ о пароходахъ вообще. Я даже не знаю, съ чѣмъ бы мнѣ сравнить ихъ, или какъ описать ихъ.
Во-первыхъ, на нихъ нѣтъ мачтъ, канатовъ и вообще снастей; въ наружномъ ихъ видѣ также нѣтъ ничего, что напоминало бы носъ, корму, киль и борта лодки. Еслибъ они находились не на водѣ и еслибъ у нихъ не было паровыхъ колесъ, то можно было бы думать, что назначеніе ихъ быть на сушѣ, гдѣ-нибудь на вершинѣ горы для какого-то неизвѣстнаго употребленія. На нихъ нѣтъ даже видимой палубы,-- есть только длинный, черный, безобразный навѣсъ, испещренный истасканными украшеніями изъ перьевъ; надъ нимъ возвышаются двѣ желѣзныя трубы, большая отдушина для пара и стеклянная будочка для рулеваго. Затѣмъ послѣдовательно идутъ стѣнки, двери и окна каютъ, которыя какъ бы составляютъ маленькую улицу странныхъ домиковъ, странныхъ по разнообразнымъ вкусамъ цѣлой дюжины архитекторовъ. Все описанное мною поддерживается колоннами и перекладинами надъ грязной шлюпкой, видной лишь на нѣсколько дюймовъ изъ воды; въ узкомъ пространствѣ между верхнимъ строеніемъ и палубой шлюпки находятся паровикъ и машины, вполнѣ открытые и вѣтрамъ, и дождю. Когда ночью проѣзжаешь мимо такого парохода и видишь на нижней его палубѣ толпу разныхъ выходцевъ, лѣнтяевъ и дѣтей, огромный трескучій огонь паровика и ничѣмъ незагороженныя машины подъ управленіемъ беззаботныхъ, едва знакомыхъ съ своимъ дѣломъ машинистовъ, то невольно чувствуешь, что чудо заключается не въ томъ, что несчастные случаи часты, а въ томъ, что путешествіе на такомъ пароходѣ когда-либо совершается благополучно. Внутри парохода тянется одна каюта во всю его длину, а по обѣ ея стороны расположены всѣ остальныя маленькія каютки. Небольшая часть ея на кормѣ отведена для дамъ, а на противоположномъ концѣ помѣщается контора. Посреди большой каюты стоитъ длинный столъ, а по концамъ ея двѣ печи; отдѣленіе для умыванья находится на палубѣ. Во всѣхъ родахъ путешествія по Америкѣ обычаи относительно чистоплотности и умыванья чрезвычайно небрежны и странны, такъ что я сильно подозрѣваю, что большая часть болѣзней происходитъ здѣсь именно вслѣдствіе этихъ причинъ.
Намъ приходится пробыть на пароходѣ "Вѣстникъ" три дня и (если не случится по дорогѣ какого-нибудь несчастія съ нами) мы прибудемъ въ Цинцинати въ понедѣльникъ, утромъ. За столъ здѣсь садятся три раза въ день: въ семь часовъ утра -- завтракъ, въ полчаса перваго -- обѣдъ и около шести часовъ вечера -- ужинъ. Каждый разъ на столѣ стоитъ множество тарелочекъ и блюдечекъ съ очень небольшимъ количествомъ съѣдобнаго въ нихъ, такъ что, несмотря на кажущееся обиліе пищи, едва-едва можно насытиться, исключая, впрочемъ, тѣхъ людей, которые могутъ довольствоваться ломтиками свеклы, кусочками сушеной говядины, соленьемъ, кукурузою, индѣйскимъ хлѣбомъ и соусомъ изъ яблокъ. Нѣкоторые считаютъ всѣ эти лакомства, вмѣстѣ взятыя, да еще съ прибавленіемъ сладкаго варенья, лишь приправой къ жаренной свининѣ. Обыкновенно такого мнѣнія держатся лэди и джентльмены съ труднымъ пищевареніемъ, поѣдающіе неслыханное количество горячаго ржанаго хлѣба за завтракомъ, за обѣдомъ и за ужиномъ. Тѣ, которые не слѣдуютъ ихъ примѣру, ѣдятъ съ разстановкой; поѣвъ одного кушанья, они задумчиво обсасываютъ кончики своихъ вилокъ и ножей, обдумывая въ то же время, чего имъ слѣдуетъ взять еще; сдѣлавъ выборъ и вынувъ вилку изо рта, они опускаютъ ее прямо въ общее блюдо, чтобы взять кусокъ, по уничтоженіи котораго продолжаютъ дѣйствовать въ томъ же духѣ. Для питья за обѣдомъ подаютъ лишь огромные кувшины холодной воды. Царствуетъ невозмутимая тишина. Всѣ пассажиры чрезвычайно угрюмы и какъ бы находятся подъ гнетомъ какихъ-то страшныхъ тайнъ. Нѣтъ ни разговоровъ, ни смѣха, ни веселости и никакого общаго занятія, за исключеніемъ ѣды за обѣдомъ и единодушнаго безмолвнаго харканья вокругъ камина -- послѣ него. Каждый пассажиръ сидитъ съ скучнымъ и лѣнивымъ видомъ и глотаетъ свою пищу, какъ будто завтраки, обѣды и ужины составляютъ лишь одну потребность природы и не могутъ быть соединены съ какимъ бы то ни было инымъ развлеченіемъ. Уничтоживъ въ угрюмомъ молчаніи свою порцію, пассажиръ остается все также мраченъ. Еслибъ не эти животныя потребности, то мужскую половину экипажа можно было бы принять за грустныя привидѣнія бухгалтеровъ, скончавшихся за своими конторками,-- таковъ былъ у нихъ дѣловой и вѣчно что-то разсчитывающій видъ. Люди, дѣлающіе что-нибудь, по неволѣ въ сравненіи съ ними казались бы оживленными и веселыми, а закуска на похоронахъ въ сравненіи съ здѣшнимъ обѣдомъ показалась бы роскошной.
Всѣ пассажиры здѣсь какъ двѣ капли воды похожи другъ на друга: нѣтъ ни малѣйшаго разнообразія въ ихъ характерахъ. Они обыкновенно ѣдутъ всѣ по однимъ и тѣмъ же дѣламъ, дѣлаютъ и говорятъ тоже самое, совершенно однимъ и тѣмъ же манеромъ, и распространяютъ вокругъ себя одно и то же скучное и пасмурное настроеніе. За всѣмъ столомъ едва ли найдется одинъ человѣкъ, не похожій на своего сосѣда. Большую отраду чувствуешь при взглядѣ на пятнадцати-лѣтнюю дѣвушку, сидящую на другомъ концѣ стола; по примѣтамъ, подбородокъ ея означаетъ болтливость, что она вполнѣ и оправдываетъ, не давая никому въ дамской каютѣ покоя своимъ язычкомъ: изъ всѣхъ болтушекъ въ мірѣ она, по всей вѣроятности, первая. Возлѣ нея сидитъ молодая, прекрасная собою особа, только-что въ прошломъ мѣсяцѣ вышедшая замужъ за сидящаго съ ней рядомъ господина съ черными баками. Молодая чета собирается поселиться на самомъ отдаленномъ Западѣ, гдѣ онъ уже прожилъ четыре года, но гдѣ она еще никогда не была. На дняхъ ихъ опрокинули въ почтовой каретѣ (дурное предзнаменованіе тамъ, гдѣ такіе случаи рѣдки); у него на головѣ повязка и еще видны знаки ушиба. Во время паденія молодая женщина также ушиблась и пролежала нѣсколько дней въ безпамятствѣ, но теперь ея глаза блестѣли, какъ ни въ чемъ ни бывало.
Далѣе сидитъ человѣкъ, собирающійся разработывать вновь открытую мѣдную руду, лежащую нѣсколько миль дальше того мѣста, куда ѣхали молодые супруги. Онъ везетъ съ собою деревеньку, т.-е. будущую, или вѣрнѣе сказать матеріалъ для постройки нѣсколькихъ домиковъ и машины для добыванія мѣди. Съ нимъ же на пароходѣ ѣдутъ и жители будущаго селенія. Частью они состоятъ изъ американцевъ, частью изъ ирландцевъ; всѣ они помѣщаются на нижней палубѣ, гдѣ вчера до глубокой ночи они забавлялись стрѣльбою изъ пистолетовъ и пѣніемъ священныхъ гимновъ.
Просидѣвъ за обѣдомъ минутъ двадцать, всѣ пассажиры встаютъ и уходятъ. Мы дѣлаемъ тоже самое и, пройдя черезъ свою каютку, снова спокойно усаживаемся на наружной галлереѣ.
Рѣка красива и широка, но не всегда одинаковой ширины; на ней часто встрѣчаются зеленые, покрытые деревьями, острова, дѣлящіе рѣку на два русла. По временамъ мы останавливаемся на нѣсколько минутъ, чтобы запастись дровами, или захватить съ собою новыхъ пассажировъ изъ какого-нибудь прибрежнаго селенія, или городка (мнѣ слѣдовало бы сказать города,-- всѣ городки здѣсь зовутся городами); большею же частью берега пустынны и покрыты лѣсомъ, уже совершенно одѣвшимся своей зеленою листвой. Мили за милями проѣзжаемъ мы вдоль этихъ пустынныхъ береговъ, на которыхъ нѣтъ ни малѣйшаго признака человѣческаго жилья; не видно ни одного живаго существа, за исключеніемъ синихъ сой такого яркаго и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣжнаго цвѣта, что онѣ имѣютъ видъ летающихъ цвѣтковъ. Изрѣдка встрѣчается на какомъ-нибудь пригоркѣ, съ расчищеннымъ мѣстечкомъ вокругъ, деревянная хижинка; изъ трубы ея вьется кверху тонкая сизая струйка дыма. Хижинка эта стоитъ среди бѣднаго поля ржи, по которому торчатъ мѣстами древесные пни. Иногда виднѣется только-что расчищенное мѣстечко съ едва начатой строиться хижинкой. Когда мы проѣзжаемъ мимо нея, поселенецъ на минуту отрывается отъ работы и, облокотясь на свой топоръ, или молотокъ, внимательно глядитъ на проѣзжающихъ; изъ на время устроеннаго шалаша, похожаго на цыганскую палатку, выползаютъ дѣти, хлопоютъ въ лодоши и кричатъ; собака также взглядываетъ на пароходъ, а потомъ, какъ бы взволнованная новымъ явленіемъ, вопросительно смотритъ въ глаза хозяину. Затѣмъ опять потянулись тѣ же безлюдные берега; мѣстами рѣка сильно подмыла ихъ такъ, что множество огромныхъ деревьевъ вмѣстѣ съ корнями обрушились въ воду. Нѣкоторыя изъ нихъ такъ долго находились подъ водой, что стали похожи на бѣлые высохшіе скелеты; другія только-что свалились,-- на корняхъ ихъ еще есть земля, а свои зеленыя вершины они купаютъ въ прозрачной водѣ, придавая имъ еще болѣе красы. Нѣкоторыя деревья у насъ на глазахъ скользятъ въ воду, а другія изъ глубины водъ протягиваютъ свои корявые сучья, какъ бы желая схватить и потопить проѣзжающій пароходъ.
По такой-то мѣстности наша сиплая, угрюмая машина подвигается неуклюже впередъ, испуская по временамъ громкій, но подавленный звукъ,-- достаточно громкій, чтобы разбудить враждебныхъ индѣйцевъ, похороненныхъ подъ валомъ, который виднѣется вонъ тамъ, не вдалекѣ: валъ этотъ до того древенъ, что могучіе дубы и другія деревья глубоко впустили въ него свои корни, и до того высокъ, что выше всѣхъ окрестныхъ природныхъ горъ. Самая рѣка, какъ бы сочувственно относясь къ этимъ угасшимъ племенамъ, многія сотни лѣтъ тому назадъ обитавшимъ по ея берегамъ въ счастливомъ невѣдѣніи о существованіи бѣлыхъ людей, измѣняетъ здѣсь свое направленіе, чтобы струиться у подошвы этого вала; и дѣйствительно, мало мѣстностей, гдѣ Огіо было бы такъ блестяще и красиво, какъ въ Большомъ Могильномъ Заливѣ.