-- Боюсь, какъ бы это не измѣнило его взгляда, мистеръ Альфредъ, сказалъ Снитчей.-- Бойцы жестоки и озлоблены въ этой битвѣ жизни; то и дѣло, что рѣжутъ и стрѣляютъ, подкравшись сзади; свалятъ съ ногъ, да еще и придавятъ ногою; не веселая картина.
-- А я такъ думаю, мистеръ Снитчей, сказалъ Альфредъ: -- что въ ней совершаются и тихія побѣды, великіе подвиги героизма и самопожертвованія, -- даже во многомъ, что мы зовемъ въ жизни пустяками и противорѣчіемъ, -- и что подвиги эти не легче отъ-того, что никто объ нихъ не говоритъ и никто не слышитъ. А они каждый день совершаются гдѣ нибудь въ безвѣстномъ уголкѣ, въ скромномъ жилищѣ, въ сердцахъ мужчинъ и женщинъ, -- и каждый изъ такихъ подвиговъ способенъ примирить со свѣтомъ самаго угрюмаго человѣка и пробудить въ немъ надежду и вѣру въ людей, несмотря на то, что двѣ четверти ихъ ведутъ войну, а третья процессы. -- Это не бездѣлица.
Обѣ сестры слушали со вниманіемъ.
-- Хорошо, хорошо! сказалъ докторъ: -- я уже слишкомъ старъ, и мнѣній моихъ не измѣнитъ никто, ни другъ мой Снитчей, ни даже сестра моя, Марта Джеддлеръ, старая дѣва, которая то же въ былые годы испытала, какъ говоритъ, иного домашнихъ тревогъ и пережила съ тѣхъ поръ иного симпатичныхъ влеченіи къ людямъ всякаго сорта; она вполнѣ вашего мнѣнія (только что упрямѣе и безтолковѣе, потому-что женщина), и мы съ нею никакъ не можемъ согласиться, и даже рѣдко видимся. Я родился на этомъ полѣ битвы. Мысли мои уже съ дѣтства привыкли обращаться къ истинной исторіи поля битвы. Шестьдесятъ лѣтъ пролетѣло надъ моей головой, и я постоянно видѣлъ, что люди, -- въ томъ числѣ Богъ знаетъ сколько любящихъ матерей и добрыхъ дѣвушекъ, вотъ какъ и моя, -- чуть съ ума не сходятъ отъ поля битвы. Это противорѣчіе повторяется во всемъ. Такое невѣроятное безразсудство можетъ возбудить только смѣхъ или слезы; я предпочитаю смѣхъ.
Бритнъ, съ глубочайшимъ меланхолическимъ вниманіемъ слушавшій каждаго изъ говорившихъ поочередно, присталъ вдругъ, какъ должно полагать, къ мнѣнію доктора, если глухой, могильный звукъ, вырвавшійся изъ устъ его можно почесть на выраженіе веселаго расположенія духа. Лицо его, однако же, ни прежде, ни послѣ того не измѣнилось ни на волосъ, такъ что хотя двое изъ собесѣдниковъ, испуганные таинственнымъ звукомъ, и оглянулись во всѣ стороны, но никто и не подозрѣвалъ въ томъ Бритна, исключая только прислуживавшей съ нимъ Клеменси Ньюкомъ, которая, толкнувши его однимъ изъ любимыхъ своихъ составовъ, локтемъ, спросила его шопотомъ и тономъ упрека, чему онъ смѣется?
-- Не надъ вами! отвѣчалъ Бритнъ.
-- Надъ кѣмъ же?
-- Надъ человѣчествомъ, сказалъ Бритнъ.-- Вотъ штука-то!
-- Право, между докторомъ и этими адвокатами онъ съ каждымъ днемъ становится безтолковѣе! воскликнула Клеменми, толкнувши его другимъ локтемъ, какъ будто съ цѣлью образумитъ его этимъ толчковъ. -- Знаете ли вы, гдѣ вы? или вамъ надо напомнить?
-- Ничего не знаю, отвѣчалъ Бритнъ съ свинцовымъ взглядомъ и безстрастнымъ лицомъ:-- мнѣ всѣ равно. Ничего не разберу. Ничему не вѣрю. Ничего мнѣ не надо.