Клеменси не могла скрыть слѣдовъ своего удивленія и участія: она сидѣла на стулѣ, блѣдная, дрожа всѣмъ тѣломъ.
-- Что такое! повторила она, судорожно дергая руками и локтями и посматривая на все, кромѣ Бритна. -- Какъ это отъ васъ хорошо, Бритнъ! Напугали д о смерти шумомъ, да фонаремъ, да Богъ знаетъ чѣмъ, ушли, да еще спрашиваете: что такое?
-- Если фонарь пугаетъ васъ д о смерти, Клемми, сказалъ Бритнъ, спокойно задувая и вѣшая его на мѣсто: -- такъ отъ этого видѣнія избавиться легко. Но вѣдь вы, кажется, не трусливаго десятка, сказалъ онъ, наблюдая ее пристально: -- и не испугались, когда что-то зашумѣло и я засвѣтилъ фонарь. Чтоже вамъ забрело въ голову? Ужь не идея ли какая нибудь, а?
Но Клеменси пожелала ему покойной ночи и начала суетиться, давая тѣмъ знать, что намѣрена немедленно лечь спать; Бритнъ, сдѣлавши оригинальное замѣчаніе, что никто не пойметъ женскихъ причудъ, пожелалъ и ей спокойной ночи, взялъ свѣчу и лѣниво побрелъ спать.
Когда все утихло, Мери возвратилась.
-- Отвори двери, сказала она: -- и не отходи отъ меня, покамѣстъ я буду говорить съ нимъ.
Какъ ни робки были ея манеры, въ нихъ все таки было что-то рѣшительное, и Клеменси не въ силахъ была противиться. Она тихонько отодвинула задвижку; но, не поворачивая еще ключа, оглянулась на дѣвушку, готовую выйти, когда она отворитъ дверь.
Мери не отвернулась и не потупила глазъ; она смотрѣла на нее съ лицомъ, сіяющимъ молодостію и красотою. Простое чувство говорило Клеменси, какъ ничтожна преграда между счастливымъ отеческимъ кровомъ, честною любовью дѣвушки -- и отчаяньемъ семейства, потерею драгоцѣннаго перла его; эта мысль пронзила ея любящее сердце и переполнила его печалью и состраданіемъ, такъ что она зарыдала и бросилась на шею Мери.
-- Я знаю не много, сказала она: -- очень не много; но я знаю, что этого не должно быть. Подумайте, что вы дѣлаете!
-- Я думала уже объ этомъ не разъ, ласково отвѣчала Мери.