-- Въ комнатахъ, отвѣчалъ Бритвъ.
-- Не угодно ли накрыть его здѣсь, какъ сказано вчера свечера? продолжалъ докторъ. -- Развѣ вы не знаете, что будутъ гости, что намъ надо покончить дѣла еще утромъ, до пріѣзда почтовой коляски, и что это особенный, важный случай?
-- Я не могъ ничего сдѣлать, докторъ Джеддлеръ, пока не кончатъ собирать яблоки; сами разсудите, что я могъ сдѣлать? возразилъ Бритнъ, постепенно возвышая голосъ, такъ что договорилъ почти крикомъ.
-- Чтожь, кончили онѣ? спросилъ докторъ, взглянувши на часы и ударивши рука объ руку. -- скорѣй же! гдѣ Клеменси?
-- Здѣсь, мистеръ, отвѣчалъ голосъ съ лѣстницы, по которой проворно сбѣжала пара толстыхъ ногъ. -- Довольно, сходите, сказала она, обращаясь къ собиравшимъ яблоки. -- Все будетъ готово въ одну минуту, мистеръ.
И она начала страшно суетиться; зрѣлище было довольно оригинально, и заслуживаетъ нѣсколько предварительныхъ замѣчаній.
Клеменси было лѣтъ тридцать: лицо ея было довольно полно и мясисто, но свернуто въ какое-то странно комическое выраженіе. Впрочемъ, необыкновенная угловатость ея походки и пріемовъ заставляла забывать о всѣхъ возможныхъ лицахъ въ мірѣ. Сказать, что у нея были двѣ лѣвыя ноги и чья-то чужія руки, что всѣ четыре оконечности казались вывихнутыми и торчали какъ будто вовсе не изъ своихъ мѣстъ, когда она начинала ими двигать, -- значитъ набросать только самый слабый очеркъ дѣйствительности. Сказать, что она была совершенно довольна такимъ устройствомъ, какъ будто это вовсе до нея не касалось, и что она предоставляла своимъ рукамъ и ногамъ распоряжаться, какъ имъ угодно, -- значитъ отдать только слабую справедливость ея равнодушію. Костюмъ ея составляли: пара огромныхъ упрямыхъ башмаковъ, никогда не находившихъ нужнымъ итти, куда идетъ нога; синіе чулки; пестрое платье самаго нелѣпаго узора, какой только можно достать за деньги, -- и бѣлый передникъ. Она постоянно ходила въ короткихъ рукавахъ; съ локтей ея (ужь такъ устроивала сама судьба) никогда ни сходили царапины, интересовавшія ее такъ живо, что она неутомимо, хотя и тщетно, старалась оборотить локти и посмотрѣть на нихъ. На головѣ у нея обыкновенно торчала гдѣ нибудь шапочка; рѣдко, впрочемъ, на томъ мѣстѣ, гдѣ носятъ ее всѣ прочіе. Но за то Клеменси была съ ногъ до головы безукоризненно опрятна и умѣла хранить въ наружности какую-то кривую симметрію. Похвальное рвеніе быть и казаться опрятной и благоприличной часто было причиною одного изъ поразительнѣйшихъ ея маневровъ: она схватывалась одною рукою за деревянную ручку (часть костюма, въ просторѣчіи называемая планшеткою) и съ жаромъ принималась дергать другою рукою платье, пока оно не располагалось въ симметрическія складки.
Вотъ наружность и костюмъ Клеменси Ньюкомъ, безсознательно, какъ подозрѣвали, изковеркавшей полученное ею при крещеніи имя Клементивы, хотя никто не зналъ этого навѣрное, потому-что глухая старуха мать, истинный феномевъ долголѣтія, которую она кормила почти съ самого дѣтства, умерла, а другихъ родственниковъ у нея не было. Накрывая на столъ, Клеменси по временамъ останавливалась, сложивши свои голыя красныя руки, почесывала раненые локти, поглядывала на столъ съ совершеннымъ равнодушіемъ, и потомъ, вспомнивши вдругъ, что еще чего нибудь недостаетъ, бросалась за забытою вещами.
-- Адвокаты идутъ, мистеръ! произнесла Клеменси не очень привѣтливымъ голосомъ.
-- Ага! воскликнулъ докторъ, спѣша имъ на встрѣчу къ воротамъ сада. -- Здравствуйте, здравствуйте! Грація! Мери! господа Снитчей и Краггсъ пришли. А гдѣ же Альфредъ?