Послѣ того оба разсмѣялись, и принялись грызть орѣхи, сплевывая скорлупу.
Наконецъ рѣшено было, что для сердитаго господина нѣтъ выбора, и что онъ долженъ или ѣхать въ этой случайной компаніи, или оставаться. Онъ сѣлъ на свое мѣсто, продолжая жаловаться; стражникъ сѣлъ рядомъ съ нимъ, а каторжники вскарабкались, какъ могли, на заднее сидѣнье, и каторжникъ, котораго я узналъ, усѣлся за моей спиной, и я чувствовалъ его дыханіе на своихъ волосахъ.
— До свиданія, Гендель! — закричалъ Гербертъ, когда мы тронулись съ мѣста. И я подумалъ, какое счастіе, что онъ придумалъ мнѣ другое имя, вмѣсто Пипъ.
Невозможно выразить, какъ мучительно ощущалъ я дыханіе каторжника не только на своемъ затылкѣ, но и вдоль всей спины. Ощущеніе было сходное съ тѣмъ, какъ если бы мнѣ впустили въ жилы какой-нибудь острой кислоты.
Было очень сыро, и оба каторжника кляли холодъ. Мы всѣ скоро впали въ дремоту и молчали, содрогаясь отъ холода. Я тоже задремалъ, обдумывая вопросъ: не слѣдуетъ ли мнѣ возвратить два фунта стерлинговъ этому человѣку, прежде чѣмъ потеряю его изъ виду, и какъ это ловчѣе сдѣлать.
Первыя слова, которыя я услышалъ сквозь дремоту, были какъ разъ тѣ слова, которыя были у меня на умѣ: двѣ однофунтовыя бумажки.
— Откуда онъ ихъ добылъ? — спрашивалъ незнакомый мнѣ каторжникъ.
— Почемъ я знаю, — отвѣчалъ другой. — Онъ стащилъ ихъ гдѣ-нибудь. Или пріятели дали.
— Я бы желалъ, — сказалъ другой съ рѣзкимъ проклятіемъ на холодъ, — чтобы онѣ были у меня въ рукахъ.
— Двѣ однофунтовыя ассигнаціи или пріятели?