— Растутъ, Гендель, — говорилъ онъ обыкновенно, — честное слово, — цыфры растутъ.
— Будь твердъ, Гербертъ, — говорилъ я, очень прилежно дѣйствуя перомъ. — Гляди вещамъ прямо въ лицо. Безстрашно вникни въ свои дѣла. Сбей съ нихъ спеси.
— Охотно бы сдѣлалъ это, Гендель, да только они сбиваютъ спесь съ меня.
Какъ бы то ни было, но мои рѣшительные пріемы производили свое дѣйствіе, — и Гербертъ снова принимался за работу. Послѣ нѣкотораго времени, онъ прекращалъ ее, ссылаясь на то, что у него нѣтъ счета Кобса, или Лобса, или Нобса, какъ случится.
— Въ такомъ случаѣ, Гербертъ, прикинь на память; прикинь на круглыя цыфры и припиши къ остальнымъ.
— Какой ты находчивый! — отвѣчалъ мой другъ съ восхищеніемъ:- право же твоя дѣловитость выходитъ изъ ряду вонъ.
Моя дѣловитость отличалась еще одной блестящей чертой, которую я называлъ «закруглять цыфру». Напримѣръ: предположимъ, что у Герберта долгъ простирался до ста шестидесяти четырехъ фунтовъ, четырехъ шиллинговъ и двухъ пенсовъ, я говорилъ:
— Закругли цыфру и поставь двѣсти фунтовъ.
Или предположимъ, что мой долгъ былъ вчетверо больше, я закруглялъ цыфру и ставилъ семьсотъ фунтовъ. Я былъ очень высокаго мнѣнія объ этой системѣ; но теперь, оглядываясь назадъ, долженъ сознаться, что то была разорительная система, потому что мы немедленно заключали новые долги въ размѣрѣ цыфры закругленія, и такимъ образомъ, благодаря чувству свободы и состоятельности, связанной съ такой системой, создавалась необходимость новаго закругленія.
Я сидѣлъ разъ вечеромъ въ томъ ясномъ настроеніи духа, какое навѣвало на меня сознаніе моей дѣловитости, когда мы услышали шумъ просунутаго въ щель двери и упавшаго на полъ письма.