— Кто училъ меня быть гордою? — возразила Эстелла. — Кто хвалилъ меня, когда я знала свой урокъ?
— Такъ жестокосердна, такъ жестокосердна! — стонала миссъ Гавишамъ, хватаясь за волосы.
— Кто училъ меня быть жестокосердной? — отвѣчала Эстелла. — Кто хвалилъ меня, когда я знала урокъ?
— Но какъ можешь ты быть гордой и жестокосердной со мною? — Миссъ Гавишамъ почти вскрикнула, протянувъ обѣ руки. — Эстелла, Эстелла, Эстелла! какъ можешь ты быть гордой и жестокосердной со мною?
Эстелла глядѣла на нее съ минуту, какъ бы въ тихомъ удивленіи, но ни мало не смутилась; и затѣмъ снова стала смотрѣть въ огонь.
— Не могу представить себѣ,- начала Эстелла послѣ минутнаго молчанія, — отчего вы такъ неблагоразумны, когда я пріѣхала повидаться съ вами послѣ разлуки. Я никогда не забывала вашихъ обидъ и ихъ причины. Я никогда не была невѣрна вамъ или вашимъ наставленіямъ. Я никогда не выказывала слабости, и вамъ не въ чемъ обвинять меня.
— Неужели было бы слабостью отвѣчать на мою любовь? — вскричала миссъ Гавишамъ. — Но, да, да, она это называетъ слабостью!
— Я начинаю думать, — проговорила Эстелла, задумчиво, послѣ минуты безмолвнаго удивленія, — что почти понимаю, какъ это все вышло. Если бы вы воспитали свою пріемную дочь въ полномъ мракѣ вашихъ покоевъ и никогда бы не показали ей, что такое дневной свѣтъ, — если бы вы сдѣлали это, а затѣмъ почему-нибудь пожелали бы, чтобы она понимала, что такое дневной свѣтъ, то были бы разочарованы и разсержены.
Миссъ Гавишамъ, закрывъ руками голову, сидѣла и тихо стонала, раскачиваясь изъ стороны въ сторону, но ни слова не отвѣчала.
— Поймите, — продолжала Эстелла, — что если бы вы научили ее съ той минуты, когда она начала понимать, что дневной свѣтъ существуетъ, но что онъ созданъ на то, чтобы быть ея врагомъ и губителемъ, и она должна избѣгать его, потому что онъ ослѣпилъ васъ и ослѣпитъ и ее, — если бы вы это сдѣлали, а затѣмъ почему-либо пожелали, чтобы она спокойно переносила дневной свѣтъ, — поймите, что она не могла бы этого перенести, а вы бы были разочарованы и разсержены.