— До свиданія, Пипъ, — протянулъ мнѣ руку м-ръ Джагерсъ, — радъ, что видѣлъ васъ. Когда будете писать по почтѣ Магвичу, — въ Новый Южный Валлисъ — или сообщаться съ нимъ черезъ Провиса, будьте добры упомянуть, что подробности и итоги нашихъ длинныхъ счетовъ будутъ присланы вамъ, вмѣстѣ съ остаткомъ денегъ, потому что есть остатокъ. До свиданія, Пипъ.
На слѣдующій день заказанное мною платье было получено, и Провисъ надѣлъ его. Но, во что бы онъ ни облекался (какъ мнѣ казалось), онъ становился хуже прежняго. На мой взглядъ въ немъ было нѣчто такое, что разбивало всѣ попытки къ переодѣванью. Чѣмъ больше и чѣмъ старательнѣе я его переодѣвалъ, тѣмъ онъ болѣе походилъ на неповоротливаго бѣглаго каторжника, встрѣченнаго мною на болотѣ.
Онъ самъ придумалъ слегка напудрить себѣ волосы, и я согласился; но это вовсе не вышло красиво, съ такимъ же успѣхомъ можно было нарумянить мертвеца. Кончилось тѣмъ, что онъ только подстригъ свои сѣдые волосы.
Словами нельзя выразить того, что я чувствовалъ во все это время; страшная тайна тяготила меня. Когда онъ засыпалъ по вечерамъ, держась мускулистыми руками за ручки креселъ и съ опущенной на грудь плѣшивой головой, изборожденной глубокими морщинами, я сидѣлъ и смотрѣлъ на него, ломая голову надъ тѣмъ, что именно онъ натворилъ, и обвиняя его во всевозможныхъ преступленіяхъ, пока наконецъ мною не овладѣло желаніе вскочить и убѣжать отъ него. Съ каждымъ часомъ росло мое отвращеніе къ нему, и я думаю даже, что бросилъ бы его съ самаго начала изъ чувства страха, не смотря на все, что онъ для меня сдѣлалъ, и несмотря на опасность, которой онъ подвергался, если бы не зналъ, что Гербертъ долженъ скоро вернуться. Однажды ночью я даже вскочилъ съ постели и принялся одѣваться въ худшее платье, впопыхахъ намѣреваясь бросить все и завербоваться въ Индію простымъ солдатомъ.
Сомнѣваюсь, было ли бы для меня ужаснѣе присутствіе привидѣнія въ моихъ уединенныхъ комнатахъ въ длинные вечера и длинныя ночи, когда вѣтеръ и дождь непрерывно ударялись въ окна. Привидѣніе нельзя было бы арестовать и повѣсить изъ-за меня, а мысль, что его могли арестовать и повѣсить, и боязнь, какъ бы этого не сдѣлали, — ужасно меня угнетали и мучили. Когда онъ не спалъ и не раскладывалъ какой-то пасьянсъ изъ собственной рваной колоды картъ, — онъ просилъ меня почитать ему:
— На иностранныхъ языкахъ, милый мальчикъ!
Въ то время, какъ я исполнялъ эту просьбу, онъ, не понимая ни одного слова, стоялъ у огня, слѣдя за мной съ видомъ человѣка, выставившаго какой-нибудь товаръ и гордящагося имъ; и сквозь разставленные пальцы руки, которою я закрывалъ себѣ лицо, я видѣлъ, какъ онъ молча призывалъ стулья и столы въ свидѣтели моей учености. Сказочный студентъ, преслѣдуемый уродцемъ, котораго онъ богохульно создалъ, не былъ несчастнѣе меня, преслѣдуемаго существомъ, создавшимъ меня; я чувствовалъ къ нему тѣмъ сильнѣйшее отвращеніе, чѣмъ больше онъ восхищался мною и чѣмъ любовнѣе относился ко мнѣ.
Судя по написанному мною, можно подумать, что все это длилось годъ. Оно длилось около пяти дней. Все время поджидая Герберта, я не смѣлъ выходить, кромѣ какъ въ сумерки, когда я водилъ Провиса гулять. Наконецъ, однажды вечеромъ, когда обѣдъ прошелъ, и я задремалъ, совсѣмъ выбившись изъ силъ, потому что ночи я проводилъ безпокойныя, и сонъ мой нарушался страшными видѣніями, — я былъ разбуженъ знакомыми шагами на лѣстницѣ. Провисъ, который тоже спалъ, вздрогнулъ отъ шума, произведеннаго мною, и въ тотъ же мигъ я увидѣлъ складной ножъ въ его рукахъ.
— Успокойтесь! это Гербертъ! — сказалъ я.
И Гербертъ вбѣжалъ, внеся съ собой свѣжій воздухъ, которымъ его пропитали шестьсотъ миль пути изъ Франціи.