„Когда насъ посадили на скамью, я въ первый разъ замѣтилъ, какимъ джентльменомъ выглядѣлъ Компейсонъ съ своими кудрявыми волосами и чернымъ сюртукомъ и бѣлымъ носовымъ платкомъ, и какимъ грубымъ негодяемъ казался я. Когда началось засѣданіе суда и стали допрашивать свидѣтелей, я замѣтилъ, съ какой тяжестью все ложилось на меня и какъ легко на него. Когда свидѣтели показывали, какъ было дѣло, то всегда оказывалось, что я заварилъ кашу и я же ее расхлебывалъ. Но когда стали говорить защитники, то для меня стало ясно, въ чемъ дѣло, потому что защитникъ Компейсена сказалъ:
„— Милордъ и джентльмены, здѣсь вы видите передъ собою двухъ лицъ, которыя уже на первый взглядъ отличаются одинъ отъ другого: одинъ, младшій, и хорошо воспитанный человѣкъ; другой, старшій и дурно воспитанный человѣкъ; одинъ, младшій, рѣдко участвуетъ во всѣхъ сдѣлкахъ, а только подозрѣвается; другой, старшій, душа всякой сдѣлки, и вина его ясна, какъ Божій день. Можете ли вы сомнѣваться, кто изъ нихъ «виновенъ», — кто изъ нихъ самый виновный?
Такъ онъ говорилъ все время. А когда дѣло дошло до приговора, то Компейсону просили дать смягчающія обстоятельства ради его хорошаго поведенія и дурной компаніи, въ которую онъ попалъ, а на мою долю досталось только одно слово: виновенъ. А когда я сказалъ Компейсону: «Когда мы выйдемъ изъ суда, я разобью тебѣ рожу», Компейсонъ обратился къ судьѣ за покровительствомъ, и между нимъ и мною посадили двоихъ полицейскихъ. А когда объявили приговоръ, оказалось, что его присудили къ семи годамъ, а меня къ четырнадцати, и судья пожалѣлъ его, потому де онъ случайно сбился съ пути, а меня судья призналъ неисправимымъ преступникомъ, который, конечно, пойдетъ и дальше на этомъ пути…
Онъ такъ разгорячился, передавая это, что вынулъ носовой платокъ и вытеръ лицо, шею и руки, прежде чѣмъ продолжалъ разсказъ:
«Я сказалъ Компейсону, что разобью ему рожу, и поклялся, что сдѣлаю это. Мы были заключены въ одной тюрьмѣ, но я долго не могъ добраться до него, какъ ни старался. Наконецъ мнѣ удалось подкрасться къ нему и раскроить ему одну щеку, но меня увидѣли, схватили и посадили на корабль. Трюмъ въ этомъ кораблѣ не былъ очень страшенъ для того, кто умѣлъ плавать. Я убѣжалъ на берегъ и скрывался между могилъ, завидуя тѣмъ, кто въ нихъ лежалъ, когда впервые увидѣлъ моего мальчика!»
Онъ бросилъ на меня любовный взглядъ, отъ котораго онъ мнѣ снова сталъ ненавистенъ, хотя передъ тѣмъ я очень жалѣлъ его.
«Изъ словъ моего мальчика я понялъ, что Компейсонъ тоже скрывается на болотѣ. Честное слово, я думаю, что онъ убѣжалъ отъ страха, чтобы спастись отъ меня, не зная, что я тоже на берегу. Я изловилъ его. Я побилъ его и не далъ ему убѣжать. Разумѣется, ему до конца везло. Сказали: онъ убѣжалъ де, потерявъ голову отъ страха, спасаясь отъ меня, и наказаніе ему положили легкое. Меня же заковали въ желѣзо, судили и сослали на всю жизнь. Я не постоялъ за жизнь и вернулся сюда, милый мальчикъ и товарищъ Пипа».
— Умеръ онъ? — спросилъ я.
— Кто умеръ, милый мальчикъ?
— Комнейсонъ?