— Это очень любопытно! — сказалъ я, притворяясь изо всѣхъ силъ, что дѣйствительно нахожу это только любопытнымъ. — Очень любопытно, право!
Я нисколько не преувеличу, если скажу, что этотъ разговоръ повергъ меня рѣшительно въ трепетъ, при мысли, что Компейсонъ сидѣлъ за мной, «точно привидѣніе», какъ выразился между прочимъ м-ръ Уопсль. Я не могъ сомнѣваться въ томъ, что если онъ былъ въ театрѣ, то потому, что я тамъ былъ, и что какъ бы ни слабы были признаки опасности, угрожавшей намъ, опасность была всегда близка и грозна.
Я разспрашивалъ м-ра Уопсля:
— Когда именно вошелъ этотъ человѣкъ?
Онъ не могъ мнѣ сказать этого; онъ увидѣлъ меня и черезъ мое плечо увидѣлъ этого человѣка.
— Какъ онъ былъ одѣтъ?
— Порядочно, но такъ, что одежда не бросалась въ глаза; кажется, въ черномъ.
— Было ли его лицо обезображено?
— Нѣтъ, онъ этого не замѣтилъ. Я былъ тоже увѣренъ что нѣтъ, потому что хотя въ разсѣянности своей я не обращалъ особеннаго вниманія на окружающихъ людей, но думаю, что обезображенное лицо обратило бы на себя мое вниманіе.
Когда м-ръ Уопсль сообщилъ мнѣ все, что могъ припомнить, и мы кончили ужинъ, которымъ я угостилъ его, мы разстались. Я пришелъ домой въ часъ ночи, и ворота были заперты. Я никого не замѣтилъ, когда входилъ въ ворота и поднимался къ себѣ наверхъ. Гербертъ былъ уже дома, и мы держали совѣтъ у огня. Сдѣлать ничего нельзя было, развѣ только сообщить Уэммику о томъ, что случилось, и напомнить ему, что мы дожидаемся его указаній. Такъ какъ я думалъ, что могу повредить ему, если буду слишкомъ часто посѣщать замокъ, то я написалъ ему письмо. Прежде, чѣмъ лечь спать, я пошелъ самъ отнести письмо въ почтовый ящикъ; я смотрѣлъ во всѣ стороны, но нигдѣ никого не было видно. Гербертъ и я согласились, что намъ пока ничего не остается дѣлать, какъ только быть очень осторожными.