Незнакомецъ опять поглядѣлъ на меня, прищуривъ глазъ, точно прицѣливался въ меня изъ невидимаго ружья, и сказалъ:
— Миленькій мальчикъ этотъ малышъ, какъ его зовутъ?
— Пипъ, — отвѣчалъ Джо.
— Сынъ вашъ?
— Какъ вамъ сказать, — отвѣчалъ Джо глубокомысленно, не потому, конечно, чтобы вопросъ былъ затруднителенъ, но потому, что такова была манера у Джо, когда онъ засѣдалъ подъ вывѣской «Трехъ веселыхъ лодочниковъ», глубокомысленно относиться ко всему, что обсуждалось за трубкой. — Какъ вамъ сказать… нѣтъ. Нѣтъ, онъ мнѣ не сынъ.
— Племянникъ? — спросилъ незнакомецъ.
— Какъ вамъ сказать, — продолжалъ Джо съ тою же глубокомысленной манерой, — нѣтъ… не хочу васъ обманывать, онъ мнѣ не племянникъ.
— Что же онъ такое, чорта съ два? — спросилъ иностранецъ, съ энергіей, которая показалась мнѣ совсѣмъ лишней въ такомъ допросѣ.
Тутъ вмѣшался м-ръ Уопсль, какъ человѣкъ, свѣдущій во всемъ, что касалось родства уже въ силу своей профессіи, и пространно объяснилъ, чѣмъ я довожусь Джо.
Незнакомецъ между тѣмъ глядѣлъ на меня прищурившись, точно рѣшилъ пристрѣлить меня, и наконецъ поразилъ самымъ неожиданнымъ образомъ. То не было словесное замѣчаніе, но мимическая сцена, разыгранная прямо для меня. Онъ мѣшалъ пуншъ, видимо желая привлечь мое вниманіе. Онъ мѣшалъ его не ложкой, которую ему подали, а пилою.