ГЛАВА ХIII
Нѣтъ болѣе горькаго чувства въ мірѣ — какъ стыдиться своего родного дола. Это чувство можетъ быть сочтено за черную неблагодарность, и наказаніе за него неминуемо и вполнѣ заслуженно; но чувство это тѣмъ не менѣе страшно горькое. — могу въ этомъ увѣрить читателя.
Родной домъ никогда не былъ для меня очень пріятнымъ мѣстомъ, благодаря характеру сестры. Но Джо скрашивалъ мою жизнь, и я вѣрилъ въ него. Я вѣрилъ въ то, что наша пріемная — самая нарядная въ мірѣ комната; парадная дверь казалась мнѣ таинственными вратами храма, гдѣ торжественные выходы совпадали съ жертвоприношеніями жареныхъ куръ; кухня въ моихъ глазахъ была верхомъ чистоты, хотя и не блестѣла великолѣпіемъ; я вѣрилъ въ кузницу, какъ въ яркій путь къ возмужалости и независимости. Въ какой-нибудь годъ все это перемѣнилось. Теперь все это было грубо и пошло, и я бы ни за что въ мірѣ не хотѣлъ, чтобы нашъ домъ увидѣли миссъ Гавишамъ и Эстелла.
Насколько я самъ виноватъ въ неблаговидномъ настроеніи моего ума, насколько въ немъ виновата миссъ Гавишамъ и моя сестра- не важно ни для меня, ни для тебя, читатель. Перемѣна во мнѣ произошла; дѣло было сдѣлано. Хорошо оно было или дурно, простительно или непростительно, но дѣло было сдѣлано.
Прежде мнѣ казалось, что въ тотъ день, когда я наконецъ засучу рукава своей рубашки и войду въ кузницу ученикомъ Джо, я буду благороденъ и счастливъ. Теперь это осуществилось, но я чувствовалъ одно, что покрытъ пылью отъ каменнаго угля, а на душѣ у меня лежали тяжелыя воспоминанія, передъ которыми кузнечный молотъ казался перышкомъ. Такъ какъ по годамъ я уже выросъ для школы внучатной тетушки м-ра Уопсля, то образованіе мое подъ руководствомъ этой нелѣпой женщины было покончено. Не прежде однако, чѣмъ Бидди передала мнѣ все, что знала, начиная отъ прейскуранта и кончая комической пѣсенкой, которую она когда-то купила за полпенни. Хотя пѣсенка эта была довольно безсмыслена, но, въ моей жаждѣ поумнѣть, я выучилъ ее наизусть самымъ серьезнымъ образомъ.
Всѣми своими познаніями я старался подѣлиться съ Джо. Мнѣ хотѣлось, чтобы Джо былъ менѣе невѣжественъ и грубъ, чтобы онъ былъ достойнѣе моего общества и менѣе заслуживалъ бы упреки Эстеллы.
Старая батарея на болотѣ служила намъ классной, а разбитая грифельная доска и кусочекъ грифеля были нашими учебными пособіями; къ этому Джо всегда присоединялъ трубку табаку. Я не замѣтилъ, чтобы Джо могъ когда-либо что-нибудь запомнить; каждое воскресенье онъ забывалъ то, чтб заучивалъ на прошлой недѣлѣ. Онъ курилъ трубку съ видомъ ученаго, точно считалъ, что шибко подвигается въ наукѣ. Милый человѣкъ, надѣюсь, что онъ не ошибался.
На берегу было уютно и тихо, и паруса проносились по рѣкѣ за насыпью; порою, казалось, что они принадлежатъ затонувшимъ кораблямъ, которые все еще плаваютъ подъ водою. Когда я слѣдилъ за кораблями съ распущенными парусами, то почему-то думалъ о миссъ Гавишамъ и объ Эстеллѣ, и такъ случалось всегда, когда я видѣлъ что-нибудь живописное: миссъ Гавишамъ и Эстелла, и странный домъ, и странная жизнь были неизмѣнно связаны со всѣмъ, что было на свѣтѣ красиваго.
Однажды въ воскресенье, когда Джо съ наслажденіемъ курилъ трубку, послѣ того, какъ я особенно надоѣлъ ему своими уроками, я легъ на земляную насыпь, уткнувшись подбородкомъ въ сложенныя руки; передо мною носились образы миссъ Гавишамъ и Эстеллы, я видѣлъ ихъ въ природѣ и въ небѣ, и на водѣ; меня уже давно преслѣдовала одна мысль, а сегодня я рѣшился сообщить ее Джо.
— Джо, — сказалъ я: — какъ ты думаешь, не слѣдуетъ ли мнѣ навѣстить миссъ Гавишамъ?