Проходя по большой улицѣ, я съ грустью смотрѣлъ въ окна магазиновъ, думая о томъ, что бы я купилъ, еслибъ былъ джентльменомъ, какъ вдругъ наткнулся на мистера Уопселя, выходившаго изъ книжной лавки. Мистеръ Уопсель держалъ въ рукахъ трогательную трагедію Джорджа Барнвеля, которую онъ только-что пріобрѣлъ за сикстпенсъ, въ намѣреніи излить всѣ ужасы ея на голову Пёмбельчука, къ которому шелъ пить чай. Какъ только завидѣлъ онъ меня, его, кажется, озарила мысль, что благое Провидѣніе посылаетъ ему ученика-болвана, надъ которымъ декламировать, и онъ присталъ ко мнѣ, прося меня идти съ нимъ въ Пёмбельчуку. Такъ-какъ я зналъ, что дома ожидаетъ меня нестерпимая скука, а ночь темна и путь однообразенъ, то я сообразилъ, что всякое общество было бы для меня находкою, и потому не очень противился. Мы вошли въ Пёмбельчуку, когда на улицахъ и въ магазинахъ начинали зажигать огни.
Такъ-какъ это было единственное представленіе Джорджа Барнвеля, которое мнѣ привелось видѣть, то я не могу судить, какъ долго оно обыкновенно продолжается; я знаю только, что въ этотъ вечеръ оно продолжалось до половины десятаго часа. Мистеръ Уопсель, попавъ въ Ньюгетъ, сталъ безмилосердо тянуть, такъ-что я уже начиналъ думать, что онъ никогда не дойдетъ до плахи. Мнѣ показались совсѣмъ-неумѣстными съ его стороны жалобы, что онъ сорванъ въ цвѣтѣ лѣтъ, когда онъ уже давно пошелъ въ сѣмя.
Я всего болѣе оскорблялся тѣмъ, что меня принимали за героя трагедіи. Когда Барнвель дѣлалъ что-нибудь беззаконное, Пёмбельчукъ бросалъ на меня такіе взоры, преисполненные негодованія, что мнѣ становилось неловко и я готовъ былъ извиняться. Уопсель также употреблялъ всѣ старанія, чтобъ выставить меня въ самомъ дурномъ свѣтѣ.
Кровожадный и, притомъ, тупоумный, я умертвилъ своего дядюшку безъ всякихъ смягчающихъ обстоятельствъ; Мильвудъ громилъ меня своими доводами на каждомъ шагу, и было бы прямымъ безумствомъ со стороны хозяйской дочери имѣть во мнѣ какое-нибудь расположеніе. Что жь касается моего поведенія въ роковое утро, то вопли и малодушіе доказало, что оно вполнѣ соотвѣтствовало моему слабому характеру. Даже и послѣ того, когда меня преблагополучно повѣсили и Уопсель закрылъ книгу, Пёмбельчукъ не сводилъ съ меня глазъ и говорилъ качая головой: "Пусть это послужитъ тебѣ примѣромъ", какъ-будто всѣмъ было извѣстно, что я не прочь умертвить самаго близкаго родственника, еслибъ онъ только имѣлъ слабость сдѣлаться моимъ благодѣтелемъ.
На дворѣ была уже ночь, когда все это кончилось и мы съ мистеромъ Уопселемь отправились домой. Выйдя за городъ, мы очутились въ тяжелой сырой мглѣ. Фонари на дорогѣ казались свѣтлыми пятнами въ густомъ туманѣ. Среди разсужденій о томъ, какъ туманъ подымается съ извѣстной части болота при перемѣнѣ вѣтра, мы наткнулись на человѣка, который плелся вдоль караульнаго дома.
-- Гей! Это ты Орликъ? крикнули мы, остановившись.
-- Ага! отозвался онъ.
Я остановился на минутку, въ надеждѣ найти попутчика.
-- Ты запоздалъ, однако, замѣтилъ я.
-- Ну, да и ты же запоздалъ, какъ-то неестественно отвѣтилъ Орликъ.