-- Положимъ, что, по-вашему, будетъ двадцать фунтовъ, сказалъ я, улыбаясь.
-- Все-равно, что тамъ будетъ по-моему, возразилъ мистеръ Джаггерсъ, лукаво качая головою.-- Я хочу знать, сколько по-вашему.
-- Конечно, двадцать фунтовъ.
-- Уемикъ! крикнулъ Джаггерсъ, отворивъ дверь въ контору.-- Возьмите книжку мистера Пипа и выдайте ему двадцать фунтовъ.
Эта странная, сухая манера вести дѣла произвела на меня непріятное впечатлѣніе. Мистеръ Джаггерсъ никогда не смѣялся, но его большіе, высокіе сапоги какъ-то особенно скрипѣли, точно они смѣялись сухимъ, недовѣрчивымъ смѣхомъ. Отдавъ приказъ Уемику, онъ вышелъ изъ конторы. Мы остались вдвоемъ. Уемикъ былъ что-то очень въ-духѣ и потому я пустился съ нимъ въ разговоръ, начавъ съ того, что я, право, не могъ понять мистера Джаггерса и его обращенія.
-- Скажите это ему, и онъ сочтетъ это лучшимъ для себя комплиментомъ, отвѣчалъ Уемикъ.-- Онъ вовсе и не хочетъ, чтобъ вы его понимали. О! воскликнулъ онъ, видя мое удивленіе:-- это не относится лично до васъ, это присуще его ремеслу.
Впродолженіе этого разговора Уемикъ сидѣлъ за своей конторкой, убирая свой завтракъ, состоявшій изъ черстваго сухаря. Онъ ломалъ его на маленькіе кусочки, и по-временамъ, хладнокровно, будто не замѣчая, бросалъ ихъ въ свой большой ротъ, точно письма въ почтовый ящикъ.
-- О! мнѣ всегда кажется, продолжалъ Уемикъ: -- что онъ поставилъ ловушку на людей и стоитъ около нея на сторожкѣ. Вдругъ хлопъ -- и вы пойманы.
Я хотѣлъ было сказать, что ловушекъ нельзя отнести къ пріятностямъ человѣческой жизни, но сказалъ только, что, кажется, мистеръ Джаггерсъ, очень-ловокъ и искусенъ въ дѣлахъ.
-- О! онъ глубокъ, какъ Австралія, и онъ указалъ при этомъ на полъ, желая показать, что, для красоты фигуры, считаетъ Австралію прямымъ антиподомъ Англіи.-- Если есть что на свѣтѣ глубже, продолжалъ Уемикъ:-- то, развѣ, что онъ.