Дилижансъ съ мистеромъ Джаггерсомъ подъѣхалъ во-время; я занялъ свое мѣсто и достигъ Лондона въ исправности, но нельзя сказать въ цѣлости, потому-что сердце мое было не на мѣстѣ. Пріѣхавъ въ Лондонъ, я поспѣшилъ отправить Джо бочку устрицъ и трески (въ видѣ вознагражденія за то, что я у него не побывалъ) и затѣмъ поспѣшилъ въ Барнарду.
Гербертъ сидѣлъ за обѣдомъ, состоявшемъ изъ холодной говядины, и очень обрадовался моему возвращенію. Я почувствовалъ необходимость повѣдать тайну своего сердца своему другу и товарищу. Я отправилъ своего грума въ театръ, такъ-какъ нечего было и думать объ откровенности, пока Пеперъ былъ рядомъ: ибо замочная скважина доставляла ему возможность почти-что присутствовать въ гостиной. Подобныя уловки, къ которымъ я прибѣгалъ, чтобы занять его, яснѣе всего доказываютъ мое собственное рабство. Образцомъ того, до чего можетъ дойти человѣкъ въ такой крайности, можетъ служить фактъ, что я иногда посылалъ его въ Гайдъ-паркъ посмотрѣть который часъ...
Пообѣдавъ, мы усѣлись около камина.
-- Милый Гербертъ, сказалъ я, обращаясь къ нему:-- я имѣю тебѣ сообщить нѣчто очень-важное.
-- Милый Гендель, отвѣчалъ Гербертъ: -- я покажу себя достойнымъ твоего довѣрія.
-- Я тебѣ скажу нѣчто, касающееся меня и еще одного посторонняго лица.
Гербертъ, скрестивъ ноги, сталъ смотрѣть на огонь, и видя, что я нѣсколько минутъ молчу, вопросительно взглянулъ на меня.
-- Гербертъ, сказалъ я, кладя руку ему на колѣни: -- я люблю... я обожаю... Эстеллу.
Гербертъ вмѣсто того, чтобъ изумиться, очень-хладнокровно отвѣчая:
-- Хорошо! Ну?