-- Такъ, значитъ, вы согласны? Если вамъ все-равно, то, пожалуйста, поѣдемте послѣ завтра. Всѣ издержки за дорогу вы заплатите изъ моего кошелька. Вы слышите условіе?
-- Я долженъ повиноваться, отвѣчалъ я.
Дальнѣйшихъ подробностей о поѣздкѣ мнѣ не сообщили, впрочемъ, и въ послѣдующіе разы меня точно также кратко увѣдомляли о днѣ отправленія. Миссъ Гавишамъ никогда ко мнѣ не писала, не видывалъ я даже ея почерка. Черезъ день мы отправились въ путь и нашли ее въ той же комнатѣ, гдѣ я нѣкогда увидалъ ее впервые. Не стоитъ прибавлять, что въ Сатисъ-Гаусѣ не произошло никавой перемѣны; все было по старому.
Миссъ Гавишамъ, казалось, любила Эстеллу еще страшнѣе, чѣмъ прежде. Дѣйствительно, было что-то страшное въ ея пламенныхъ взглядахъ и поцалуяхъ. Она съ жадностью смотрѣла на красоту Эстеллы, жадно слушала каждое ея слово, слѣдила за каждымъ ея движеніемъ. Судорожно шевеля своими исхудалыми, дрожащими пальцами, она пожирала очами чудное созданіе, ею взрощенное.
Взглядъ ея иногда отъ Эстеллы переходилъ на меня и, казалось, хотѣлъ проникнуть въ самую глубину моего сердца и ощупать его раны.
-- Какъ она съ тобою обходится, Пипъ, какъ она съ тобою обходится, спрашивала она, съ живостью, даже въ присутствіи Эстеллы.
Но всего страшнѣе была она вечеромъ, при свѣтѣ мерцавшаго огня, когда обнявъ Эстеллу и крѣпко стиснувъ ея руку, она хитро вывѣдывала у нея всѣ имена и положенія людей, очарованныхъ ею. И перебирая этотъ длинный списокъ съ раздражительностью уязвленной и страждущей души, она спокойно сидѣла, опираясь подбородкомъ на свободную руку, лежавшую на костылѣ; глаза ея глядѣли на меня съ неестественнымъ призрачнымъ выраженіемъ. Я во всемъ ясно видѣлъ, какъ не горько мнѣ было сознавать свое униженіе, что Эстелла была ничто иное, какъ орудіе, которымъ миссъ Гавишамъ мстила всѣмъ мужчинамъ. Я сознавалъ, что она не будетъ моею, прежде чѣмъ хоть отчасти исполнитъ свое назначеніе. Я понялъ и причину, зачѣмъ мнѣ ее напередъ предназначали. Посылая ее побѣждать и терзать сердца, миссъ Гавишамъ посылала ее съ злобною увѣренностью, что ея сердце было внѣ опасности, что всѣ, кто отваживались на столь-опасную игру, не могли не проиграть. Я понялъ, что я самъ мучусь, отъ излишней хитрости этихъ плановъ, хотя призъ и назначенъ мнѣ напередъ. Я понялъ теперь, зачѣмъ меня такъ долго терзали, откладывая раскрытіе тайны, и зачѣмъ мой рпекунъ еще такъ недавно не хотѣлъ сознаться, что знаетъ что-нибудь объ этихъ планахъ. Однимъ словомъ, я во всемъ видѣлъ миссъ Гавишамъ, какъ и прежде, и всегда имѣлъ ее передъ глазами. Я видѣлъ на всемъ тѣнь этого мрачнаго, роковаго дома, скрывавшаго ее отъ солнечнаго свѣта.
Свѣчи, тускло освѣщавшія комнату, стояли въ стѣнныхъ канделябрахъ. Они висѣли довольно-высоко и горѣли тѣмъ унылымъ огнемъ, какимъ горитъ свѣча, въ спертомъ воздухѣ. Когда я глядѣлъ на канделябры, на всю тускло-освѣщенную комнату, на остановившіеся часы, поблекшее подвѣнечное платье и на страшную фигуру миссъ Гавишамъ, я во всемъ видѣлъ только подтвержденіе своихъ мыслей. Въ воображеніи своемъ я перенесся и въ большую комнату, за площадкой лѣстницы, и тамъ я видѣлъ доказательство тѣхъ же мыслей, какъ-бы начертанное невидимою рукою, и въ прихотливыхъ узорахъ паутины, покрывавшей пирогъ, и въ слѣдахъ, оставленныхъ паукомъ на скатерти, и мышью на панеляхъ, наконецъ, въ самомъ шорохѣ таракановъ, бѣгавшихъ по полу.
Въ этотъ визитъ, я былъ въ первый разъ свидѣтелемъ ссоры Эстеллы съ миссъ Гавишамъ.
Мы, какъ сказано, сидѣли около огня, и миссъ Гавишамъ, все еще крѣпко обнявъ Эстеллу, не выпускала ея руки. Наконецъ, Эстелла начала по маленьку освобождаться изъ ея объятій. Она и прежде не разъ выражала гордое нетерпѣніе и вообще скорѣе терпѣла эту страшную любовь, чѣмъ сочувствовала ей, или платила взаимностью.