-- Отдать себя такому глупому и низкому олуху! повторилъ я съ отчаяніемъ.
-- Не бойтесь, чтобъ я составила для него счастье, сказала Эстелла:-- вотъ вамъ моя рука. Не-уже-ли мы на этомъ разстанемся, идеальный мальчикъ, или юноша?
-- О, Эстелла! воскликнулъ я, проливая горькія слезы на ея руку, какъ я не старался ихъ удержать: -- даже еслибъ я остался въ Англіи и могъ бы стоять наряду съ другими, могъ ли бы я видѣть васъ женою Друммеля?
-- Пустое! возразила она.-- Пустое! Это скоро пройдетъ.
-- Никогда, Эстелла!
-- Вы меня забудете чрезъ недѣлю.
-- Забуду! Вы часть моего существованія, часть меня самого, вы были въ каждой строкѣ, которую я когда-либо читалъ, съ-тѣхъ-поръ, что въ первый разъ прибылъ сюда грубымъ мальчикомъ, сердцемъ котораго вы тогда еще овладѣли. Вашъ образъ всюду рисовался передо мною -- на рѣкѣ, на парусахъ кораблей, на болотѣ, на морѣ, на улицахъ. Вы были изображеніемъ всякой изящной мысли, которая только поражала меня, и вліяніе ваше надо мною всегда было и будетъ безгранично, Эстелла! До послѣдняго моего часа, вы невольно, будете частью моего существованія, частью не многаго добра и зла во мнѣ. Но при разставаніи съ вами я помню одно добро оказанное мнѣ вами, несмотря на всю горечь настоящей минуты. Да благословитъ васъ Богъ! Да проститъ онъ вамъ!
Не знаю, какимъ образомъ вырвались эти слова изъ устъ моихъ, при моемъ отчаяніи. Эти мысли скопилась во мнѣ, какъ кровь въ сокрытой ранѣ и вдругъ нашли себѣ истокъ. Я продержалъ нѣсколько краткихъ мгновеній ея руку у моихъ устъ и удалился. Но всегда впослѣдствіи вспоминалъ, что, пока Эстелла смотрѣла на меня съ недовѣрчивымъ удивленіемъ, призрачный образъ миссъ Гавишамъ, державшей все время руку на сердцѣ, ясно обнаруживалъ жалость и раскаяніе. Теперь все было кончено! Когда я вышелъ изъ воротъ, дневной свѣтъ показался мнѣ темнѣе, чѣмъ когда я вошелъ. Сначала я блуждалъ по маленькимъ тропинкамъ, а потомъ пустился по дорогѣ въ Лондонъ. Въ это время, я на столько пришелъ въ себя, что обсудилъ невозможность вернуться въ гостиницу и встрѣтиться тамъ съ Друммелемъ. Я чувствовалъ, что не могъ бы сидѣть въ дилижансѣ и разговаривать съ сосѣдомъ; я полагалъ лучше всего утомитъ себя до изнеможенія. Было уже за полночь, когда я прошелъ Лондонскій Мостъ. Миновавъ узкія улицы ведущія на западъ, близь Миддельсекской Набережной, ближайшій мой путь въ Темпль былъ чрезъ Уайтфрайерсъ. Меня не ожидали раньше слѣдующаго дня, но я взялъ съ собою ключи и, еслибъ даже Гербертъ спалъ, я легко могъ бы пройти въ спальню, не разбудивъ его.
Мнѣ рѣдко случалось проходить Уайтфрайерскія ворота послѣ того, какъ ужь запирали Темпль. Грязный и уставшій съ дороги, я не обидѣлся, когда ночной сторожъ, осмотрѣвъ меня съ большимъ вниманіемъ, только слегка отворилъ мнѣ ворота; чтобъ помочь его памяти я назвалъ себя.
-- Я такъ и полагалъ, сударь, но не былъ вполнѣ увѣренъ. Вотъ письмо къ вамъ. Человѣкъ, принесшій его, просилъ сказать вамъ, чтобъ вы потрудились прочесть его при свѣтѣ моего фонаря.